Утром на том же черном «воронке» повезли Самуила Ермолаевича в Москву. Стояла уже осенняя распутица, грязь летела из-под колес, забрызгивая редких прохожих. С ним по-прежнему никто не разговаривал, а заговаривать сам он не решался. Смятение и страх отступили, оставив только странные умиротворение и покорность. Не попустит ведь Господь ничего дурного?

Проститься с отцом Виталием Самуилу не дали, последнюю свою ночь он провел в сырой одиночной камере в молитве и слезах.

Привезли его на Таганку уже поздним вечером и оставили сидеть в тюремном дворе на узкой скамейке вместе с другими новоприбывшими. Дважды сменившиеся сотрудники обыскивали людей: в первый раз отобрали все нехитрое имущество, кроме нательных вещей, а во второй тюремщики с каким-то извращенным удовольствием срезали пуговицы и любые намеки на пряжки, оставив узников расхристанными и с невозможностью закутаться в холодной уже октябрьской ночи.

Переговариваться заключенным не разрешали, за молитвы, прочитанные шепотом, многие получали прикладами по ребрам или лицам. А чуть забрезжил рассвет – небольшую партию заключенных, среди которых был и Самуил, повели в бани Новоспасского монастыря.

На Таганке Самуила снова сфотографировали в профиль и анфас, он снова улыбался – фотографироваться, несмотря на странное приспособление у затылка, ему нравилось. В желтом шестиэтажном здании с крошечными квадратными оконцами ему отвели место в небольшой камере на шесть мест, тонкие матрасы лежали вплотную друг к другу, проход оставался лишь посередине и вел к решетчатой двери, там же стояло ведро для нужд. Когда-то это помещение использовалось максимум для двоих заключенных.

В стенах тюрьмы стоял тяжелый дух немытых тел, несмотря на предусмотренные банные процедуры перед расселением, и страдания, протяжные крики доносились из глубоких подвалов, неприятно отдаваясь во всем теле. На этот раз в камере с Самуилом оказались только другие священники – в основном старше него, один старец и вовсе не поднимался с постели, и один бывший смотритель тюрьмы.

Самуила вызвали на первый допрос на следующий день. В крохотной душной комнатенке без окон сидел следователь, товарищ Везенер, как он представился, стояли железный стул и маленький стол.

– Руки держать поверх стола, отвечать четко и только на заданные вопросы, – устало бросил следователь, затем повторил все те же вопросы, что задавал в Ряжске молодой в штатском.