Камера понемногу заполнялась и другими заключенными – был среди них один убийца, мужчина средних лет с искаженным злобой лицом. Он расположился отдельно от всех, оттащив койку к самой двери и посылая бранными словами всякого, кто пытался к нему по какому-нибудь вопросу обратиться. Тюремщики сами его побаивались и подумывали перевести в одиночку, да руководство не давало такого распоряжения. Поэтому среди старых церковных контрреволюционеров, в чем-то обсчитавшихся обновленцев, мелких преступников вроде недавнего кучера, зашибшего бабу, да хулиганов разной масти содержался здесь и этот страшный человек.

Когда приносили жидкую баланду, хлеб и слабенький подслащенный чай, этот уголовный набрасывался на еду как зверь, рыча и требуя от поваренка добавки. Но к нему все очень быстро привыкли в камере и перестали обращать внимание.

Самуил с интересом перебирал ложкой неразборчивое содержимое сероватой баланды, все время пытаясь подсунуть лишний кусок хлеба приятелю, приговаривая:

– Обожрался от пуза, отец Виталий, а тебе явно вон хлеба недодали, возьми мой, будь другом?

У Виталия было непрекращающееся несварение от тюремной еды, кроме хлеба и воды он ничего не мог есть, поэтому застенчиво, но с большой благодарностью принимал хлеб от старого приятеля.

В Ряжске они провели уже четыре дня, на дальнейшие допросы ни одного, ни другого пока больше не вызывали. Ожидание становилось все более и более тягостным.