После допроса в камеру привели еще одного старика, в котором с трудом Самуил признал своего старого приятеля – протодиакона Виталия. Плечи его ходили ходуном под слишком большим пиджаком, руки мелко дрожали. Самуил, прихрамывая, подошел к нему, тронул за руку:

– Отец Виталий, ты ли это?

Тот вздрогнул и повернул сморщенное заплаканное лицо, пытаясь разглядеть, кто к нему обращается.

– Самуил Ермолаевич?

Они обнялись, стараясь эту внезапную встречу сделать хоть немного приятнее.

– Видишь, отец Виталий, на старости лет я заделался в контрреволюционеры! А ты-то здесь как? Неужто курицу у кого спер?

– Да какой там, Самуил Ермолаевич, – протодиакон махнул рукой, не пытаясь даже улыбнуться шутке. – Наши мужики взбунтовались супротив советской власти, но, когда начали их ловить да сажать, как думаешь, куда они побежали прятаться? Правильно, в церковь. Вот мы и прятали всех по мере сил. Так что я злостный укрыватель врагов советского народа. Двух моих крестников сегодня приговорили к высшей мере, к расстрелу. А меня водили на них посмотреть в последний раз, гуманисты, ишь. Но я-то ладно, свою жизнь прожил, мне уже семьдесят третий год пошел, а они мальчишки совсем, и двадцати нет…

Самуил легонько хлопал по спине старого своего приятеля и старался осмыслить, к чему они в итоге все пришли.