Самуила привезли в Ряжск, старинный русский город. Тюрьма здесь была добротной, каменной, в два этажа, с частыми решетками на маленьких окнах. Поговаривали, что одна из стен осталась со времен императрицы Екатерины. Но мало ли что говорят.

Арестанта посадили на узкую лавку в длинном коридоре, среди таких же бедолаг, не понимающих, что с ними происходит и зачем.

– Отец, ты чего здесь? – спросил молодой кудлатый мужичок, сдвигая шапку на затылок.

– Да в контрреволюционеры заделался на старости лет, – улыбнулся Самуил.

– Дела-а-а, – протянул мужичок, а потом добавил: – А я бабу случайно зашиб, когда телегу разворачивал, говорят, хромоножкой будет, а мне за то полагается посидеть и подумать над своей не-а-аккуратностью. Вишь?

Самуил добродушно покачал головой и погрузился в свои мысли. Дорогой с ним никто не разговаривал, только сипатый выкуривал одну папиросу за другой, наполняя салон «воронка» густым дымом, и поминутно надсадно кашлял. «Как там Дуняша? О Параскеве-то что переживать? Ее-то не найдут, не спросят за папаню. А вот Дуня…»

Из дальнего конца коридора пришел молодой высокий мужчина в штатском и с сомнением начал оглядывать всех ютившихся на узких лавках. Затем заметил старика и подошел к нему:

– Бубенцов?

Самуил кивнул.

– Идемте.

Самуил, поморщившись, встал – резкая боль пронзила колено, неизвестно из-за чего – и заковылял за молодым в штатском. Через минуту они оказались в тесной прокуренной комнатке, где помещались только стол да два стула.

– Садитесь, товарищ. Сейчас мы будем оформлять ваше дело, я запишу в протокол все важные сведения. Понимаете меня?

Самуил кивнул.

– Вы подозреваетесь в антисоветской пропаганде, мы располагаем свидетельствами оного, однако пока не выносим вам никаких официальных обвинений в контрреволюционной деятельности. Фамилия?

– Бубенцов.

– Имя и отчество?

– Самуил Ермолаевич.

– Дата рождения?

– Тысяча восемьсот семидесятый год.

– Место рождения?

Самуил подумал, пожевал губами:

– Я не помню точного названия, но приписали меня к деревне Мордвиновка Ряжского уезда.

– Этого достаточно. Где проживаете теперь?

– Так в Марах, Новодеревенский район.

– Хорошо. Дальше. Национальность?

– Русский.

– Давайте сюда паспорт, я сам перепишу сведения, – и долго красивым почерком выводил буквы. – Род занятий?

– Священник.

– Социальное происхождение?

Самуил знал, что его приемный папаша был отставным солдатом и занимался честным крестьянским трудом на покое, а потому ответил, что из «крестьянских».

– Чем занимались до Великой революции и после?

– До революции служил мировым судьей, а после – судьей местного суда, в 1929 году вышел в отставку по выслуге.

– А дальше?

– В 1930 году меня рукоположили в диаконы, с тех пор служу Христу.

– Семья?

– Один я остался, да дочка-дурочка, Дуняша…

– Как зовут? Ее семейное положение, год рождения?

– Евдокия Самуиловна Бубенцова, девица, сорок два года.

Молодой в штатском еще раз внимательно оглядел старика и отдельным столбиком указал на свободном месте протокола:

рост выше среднего

телосложение худощавое

глаза синие, яркие, раскосые

скулы высокие

нос длинный, тонкий

волосы и борода неопрятные, сивые

других особых примет не имеет

утверждает, что знает латынь, старославянский и начатки греческого, кроме того, французский и немецкий

– Пока на этом все, вас сегодня сфотографируют для дела и поместят в камеру ожидать дальнейших следственных действий.

И действительно сфотографировали – анфас и в профиль. Самуил улыбался на этих фотографиях, потому как нечасто ему выпадало позировать. Быстро и небрежно его обыскали и отвели в просторную камеру с добротными железными и деревянными койками, занятыми от силы на треть. Самуил выбрал себе место в дальнем конце у окна и принялся ждать дальнейшей своей судьбы.