Прошел уже месяц с ареста отца, а Евдокия все еще толком не оправилась от удара. Вчера старухи сообщили ей о том, что повесился Володенька, и сначала следователи считали, что дело уголовное, дескать, убили его. Но после всех расследований постановили, что удавился он собственноручно в состоянии некоего психического помутнения, возможно, вызванного начинающейся чахоткой.

Семью старосты куда-то вывезли в полном составе на следующую ночь после того, как обнаружили тело в коровнике. Никто из маровских не знал, куда именно. Тогда и поставили новым деревенским старостой угрюмого Николу. Он исправно выполнял свои обязанности, только отказался писать отчеты, потому как грамоте был обучен, но скверно. Ходил он раз в месяц отчитываться местным органам устно, впрочем, ничего толкового не говоря, обычные деревенские дела.

Председателя колхоза тоже увезли, и тоже никто не знал, по какому делу и в каком направлении. Его жена с детьми молчком в тот же момент собрала документы и кое-какие скопленные деньги и уехала к матери в другую деревню. Знал об этом только Никола, но никому об этом так и не рассказал, а когда спросили, пробурчал: «Почем мне знать? Ушла ночью, видать, когда все спали. Кто ж знает куда? Мало ли ейных дел?»

Никола время от времени захаживал в дом священника, сурово смотрел на старух, приглядывавших за Дуняшей, и, тяжело вздохнув, обычно басил:

– Долго ты, Дуняша, дуркуешь, пора на службу выходить. И сними ты, Бога ради, подрясник.

Затем, похлопав тяжелой лапой по столу, поднимался и уходил.

А Евдокия выходила из дома и дурным голосом затягивала: