Так Самуил и страна подошли к страшным военным годам. Из столиц начали приходить тревожные слухи о забастовках, стачках, закрытиях заводов, кровавых расправах.

Чуть меньше чем за месяц до объявления войны Самуил своими ушами слышал, как гимназисты на мотив французской «Марсельезы» распевали что-то вроде «Царь-вампир пьет народную кровь…». Да и в целом как будто сгущались грозовые тучи и над царем, и над народом. В те дни Самуил часто вспоминал слова Зосимы и Варнавы, которые те сказали в дни коронации императора, – и о том, что Николай Александрович не жилец, и о том, что он последний русский царь. Но пока как будто не было к тому никаких оснований. Народ всегда чем-то да будет недоволен, особенно в грозные предвоенные времена.

И вот двадцатого июля по старому стилю во всех газетах смотрел с парадного портрета государь император и как бы говорил: «Божиею милостию, мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский, объявляем всем нашим подданным…»

Под мобилизацию, к счастью, мировой судья Бубенцов не попал, потому как его гражданские обязанности были очень востребованы в бурлящем городе, да и летами он уже не годился для солдатской службы. А вот зятя его Василия забрали в первые пять дней на войну как царского офицера, вполне еще молодого и годного для таких испытаний. Параскева убивалась, но что поделать, такая судьба у офицерских жен.