К Дуняше перебрались две церковных старухи – Акилина и Татиана. Алексий все прибрал в церкви, у себя под рубашкой спрятал пару образков и протоиерейский крест, который хранился в престоле. Он запер храм и колокольню и принес ключи и схороненное у сердца в Самуилов дом.

Дуняша почти месяц пролежала в бреду, все время звала папаню, почти не ела, хотя старухи, как могли, старались варить ей каши и бульоны, обмывать, как-то ухаживать. Но какие силы в семьдесят лет? Однако дом они содержали в чистоте, регулярно отчитывались деревенским кумушкам о состоянии больной, неизменно говоря, что с каждым днем получше, пояснее рассудок.

К ним часто наведывался деревенский староста Володенька, справлялся о здоровье священниковой дочки, сам общался с председателем колхоза, который дважды приезжал вместе с доктором. Врач осматривал Евдокию, разводил руками и предлагал отвезти ее в скорбный дом, потому как вряд ли она сможет оправиться от такого потрясения.

Председатель – человек мягкий и в каком-то смысле сострадательный – отказывался от этой затеи, видя, как заботятся о ней старухи. Он понимал, что в ближайшее время Евдокия – не работник, но и сумасшедшей ее считать не желал.

Трижды появлялся на пороге дома сипатый, хотел допросить Евдокию Самуиловну Бубенцову, дочку, проживавшую с осужденным. Но ему показывали женщину, исхудавшую, не похожую на себя, с синими кругами под глазами, мечущуюся в постели, и он уходил.

В свой последний приход он натолкнулся на почерневшего, всего ссохшегося деревенского старосту, дежурившего на крыльце дома:

– У меня приказ об аресте, не могу я больше тянуть. Ее тоже должно отвезти в Ряжск, Владимир Семенович.

– Кого вы повезете, товарищ Агапов? Сумасшедшую дурочку? Порвите приказ или скажите начальству, что помрет она со дня на день.

Сипатый покачал головой и ушел. Больше его в деревне не видели.

Спустя три дня, четырнадцатого октября, когда жена деревенского старосты пошла до света доить коров, обнаружила мужа своего уже холодным, висящим на балке хлева, с синим, распухшим, вывалившимся языком.

До вечера ждали из соседнего Ряжска милиционеров, потому как дело казалось странным и необъяснимым. Как мог повеситься деревенский староста, политический активист, молодой еще мужчина с большим семейством?

Милиция приехала, когда от тела начал струиться нехороший запах, пугавший коров. Старосту сняли, забрали с места преступления тело, добротный кожаный ремень, колченогую табуретку и заплаканную старостину жену. Все, включая и молодых милиционеров, считали, что это уголовное дело, убийство.

Но правда была такова, что Владимир Семенович, Володенька, будучи по природе своей совсем не злым человеком, наконец понял, что отчасти во всех происходящих в Марах бедах виноват и он. Начиналось все невинно: его попросили присматривать за жителями, следить за порядком, заниматься просвещением, так как он в юношестве окончил земскую школу и по всему был грамотным. Затем, чуть припугнув, попросили писать подробные отчеты о деятельности священства, местного доктора, председателя колхоза и некоторых других.

Старостина жена всю дорогу в Ряжск монотонно и тихо выла, не говоря ни одного внятного слова. Ей, в отличие от остальных деревенских и от милиционеров, все было понятно. И теперь ни ей, ни ее детям житья не будет. Но вот только куда ей деваться?