Стояла ничем не примечательная сентябрьская суббота, волнами снова находило тепло, хоть солнце уже не так грело. В огородах убирали последние кусты картошки, жгли подгнившие доски заборов и старые овощные ящики на больших кострах, отовсюду тянуло обычной осенней жизнью.

Дуняша по недавнему обыкновению прятала все самое ценное в поленнице, стараясь в целом вести себя как обычно. Но сегодня с самого пробуждения на нее нашло невероятное волнение. Хотелось куда-то бежать, что-то делать.

Самуил же, напротив, сидел на кухоньке совершенно спокойный, штопал прохудившийся носок, думал о вечерней службе, о том, кто будет на следующей неделе печь просфорки. Безмятежность на него накатила, как будто и не было разоренной церкви, как будто и не померла Маня, как будто и не убивали Петьку, как будто все идет своим чередом, без особых потрясений.

В неслужебное время он ходил в обыкновенном костюме – смотря по времени года – в черном или же коричневом, а в жаркие летние дни в сером из толстого, но прохладного льна. Вот и сегодня он был в черном поношенном костюме, телогрейка висела при входе на крючке, всегда готовая к его услугам.

Сонная, полудохлая муха лениво жужжала на окне, пытаясь то ли вылететь, то ли остаться в доме на зимовку. Ветер, как будто играясь, швырялся по ту сторону веселыми, разноцветными листьями, сдувал дым от костров и стелил почти по земле.

К дому, противно чем-то скрипнув, подъехал черный «воронок». Такой уже один раз видали на улицах деревни, тогда он привез человека в один из освободившихся домов и уехал. Но народ перешептывался, что не к добру такие машины, уж больно страшные, черные. Дуня, ошарашенная и растрепанная, вбежала в дом:

– Папаня, папаня!

Самуил оставался по-прежнему сидеть за столом, разве что отложил нитки и иголку.

– Крест такой, дочка. Помни, что я тебе сказал, – тихо проговорил он, готовясь встречать незваных гостей.

Вошли трое, среди них Самуил узнал сиплого старого человека, который приходил делать «опись».

– Самуил Ермолаевич Бубенцов? – После того как священник кивнул, тот продолжил: – Собирайтесь, можете взять с собой перемену белья, гребень, кружку, ложку, что вам еще там может понадобиться. Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности и ведении активной антисоветской пропаганды. Сегодня вас отвезут в ряжскую тюрьму до выяснения обстоятельств.

Дуня зарыдала, стала бросаться в ноги пришедшим, что-то причитать, молить. Но на нее как будто никто не обращал особого внимания. Отпинывали носками невычищенных сапог.

Пришедшие не стали себя утруждать обысками, видя скромную обстановку дома. Они как будто с полным безразличием отнеслись к своему делу и не старались ни запугать, ни ободрить арестанта. Им просто нужно было выполнить свою работу.

Завидев «воронок», в дом к священнику поспешил деревенский староста. Заглянул он в открытую дверь вкрадчиво, постучал для приличия костяшкой пальца по косяку:

– Здравствуйте, товарищи! Я деревенский староста. Вы не скажете, по какому делу? – льстиво улыбаясь, начал Володенька.

Самуил в этот момент как раз поднимался из-за стола, собираясь то ли утешить дочку, то ли пойти собирать нехитрые пожитки. Посмотрел он на Володеньку сурово и сказал, прежде чем уйти в свою спальню:

– Да арестовывать меня пришли, злостного преступника, Володенька.

Староста оторопел. Ему хотелось подколоть священника, как-то прижать к ногтю, оттого он и стал писать прилежные отчеты о деятельности служителя культа, но до такого он точно никогда в своих фантазиях не додумывался.

– Но как же, Самуил Ермолаевич? Товарищи? Я знаю батюшку уже семь лет, образцовый…

– А это не вам решать, товарищ староста, – сипло оборвал один из пришедших. Он прекрасно знал, кто писал те обстоятельные отчеты, и относился к автору их брезгливо, как к мокрице.

Дуняша каталась в слезах по полу, рвала на себе волосы. Володя попытался приобнять ее за плечи, как-то успокоить. Но она со страшными глазами отшатнулась, закричала:

– Иуда, какой же ты Иуда, Володенька! Господи, да за что же?

Самуил, не прошло и пяти минут, вернулся, держа в руках узелок с бельем, эмалированной кружкой и плошкой, на старенький коричневый костюм он надел подрясник, а на плечи накинул толстое пальто на ватине, жаль, что шапка у него была только одна – маленькая каракулевая, почти скуфейка, да одни варежки, которые вязала Дуняша прошлой зимой.

– Я готов.

Пришедшая троица взяла под руки Самуила и повела к «воронку». Безропотный священник прилежно передвигал дрожащие ноги, но старался не показывать ни страха своего, ни отчаяния. Уже забираясь в кабину, он оглянулся и тихо сказал:

– Прощай, дочка, авось до ссылки не доеду…

Машина тронулась, снова чем-то неприятно лязгнув, и покатила по утоптанной деревенской дороге. Дуняша, захлебываясь слезами и криком, побежала следом. Она бежала и бежала, уже закончилась деревня, пошли поля с убранной пшеницей и ячменем, иногда ей казалось, что отец оборачивается в черной страшной машине, глядит в заднее узкое окошко и улыбается. Но, конечно, она не могла видеть так далеко, ненадежное зрение застили горячие слезы, а она все бежала и бежала, пока ноги не подкосились и она не упала где-то посреди поля.

Следующим утром ее нашли работники колхоза в бреду и отнесли домой. Никто не надеялся, что она оправится.