Когда вернулась из колхоза Дуняша, Самуил уже успокоился, дал всем недрогнувшим голосом распоряжения: привести все в порядок и готовиться завтра к службе и панихиде по новопреставленному рабу Божию Петру.

Старухи в сизых платочках деловито собирали ноты в папки, ползая на карачках, вытаскивали записочки и худые поминальные книжечки из-под кануна, поправляли фитили, затепляли лампадки, служка Алексий расставлял все по местам в алтаре, стараясь из оставшегося навести привычную торжественную красоту.

– Лексий, стели везде черное, его не забрали. Храм не закрывать, читать Псалтирь круглосуточно, я сам буду – по мере сил – все время здесь.

Самуил подумал и добавил:

– Маня, срежь розы, если какие остались в саду, поставь ко Всех Скорбящих.

Хлопотливая древняя Маня подхватила юбку и, быстро хромая, направилась в сад. Вернулась она с охапкой коричневато-розовых роз, уже распустившихся во всю свою мощь. Из-под ящика со свечами она достала большую глиняную вазу, украшенную белой глазурью и замысловатыми голубыми узорами. Затем метнулась обратно на улицу к колодцу, оставив благоухающую охапку на ящике.

И еще несколько раз повторялись эти суетливые метания, когда пришлось обломанным ножом с желтой ручкой покороче подрезать стебли роз, отнести к Скорбящей, убрать осыпавшиеся на пол лепестки…

Богородица с большой потемневшей деревянной иконы печально смотрела и на Маню, и на цветы. Казалось, отведи чуть взгляд, и покачает Она головой. Разводила Она руками над всеми скорбями и шла по ступеням вниз.

Слух о случившемся в храме разорении и о гибели Петьки быстро разлетелся по окрестностям. Народ тонким ручейком потянулся в храм, приносили кто что мог – и еду, и старые дедовские облачения, оставшиеся в сундуках, кто-то приволок древнюю, очень ветхую плащаницу Богородицы, хранившуюся где-то на чердаке. И понимал Самуил, что не из жалости тащат, а хотят поскорее отделаться, избавиться – выбросить пока совесть не позволяла, а попу чего – ему и так досталось. Многое он, обливаясь слезами и бесконечно прося прощения, сжигал, потому как применения вещам уже не могло быть, а что-то и вовсе было опасно хранить, как, например, портреты давно убитого царя.

Последним к Самуилу в пустой храм притащился Володя, староста, размазывая слезы и сопли по отчего-то грязному лицу:

– Самуил Ермолаевич, я ж не знал, я…

Самуил с безразличием посмотрел на того:

– Володенька, всегда есть Иуда. Без него никак. – Развернулся и зашагал к алтарю, зная, что Володя не рискнет пойти следом.