Петьку с тех пор никто не видел. Самуил собрался уже поехать в Рязань, поговорить с Ювеналием, сходить в тамошнее отделение милиции, справиться о судьбе звонаря. Да как раз в этот день приехали «изымать».

Изымали быстро, зло, срывали с немногих уцелевших книг оклады, выколупывали камешки из оставшихся украшенными икон и лампадок, забрали всю серебряную утварь, оставив только оловянные и мельхиоровые предметы, снимали ажурную финифть, забирали расшитые покровы и облачения… Казалось, что эти люди никогда в жизни не видели красоты, а сейчас она их угнетала, унижала, поэтому они старались ее уничтожить, загубить, вырубить на корню.

После изымателей по алтарю валялись распотрошенные, вывороченные из своих переплетов книги, ноты с «сартими», как их называли певчие, рассыпаны по клиросу, хотя вот они-то были в блеклых коричневых папках, никакой роскоши и в помине, записочки и поминальные книжки закинуты под канун, из которого выкручен серебряный крестик со стекляшкой на верхушке. Кто-то случайной или злонамеренной рукой смахнул на пол иконку с пророком Самуилом. Суровый царь Давид горько смотрел со своей верхотуры на все происходящее.

Разруха, абсолютная разруха царила здесь. А это еще Самуил не видел, как отцепляли колокола и примеривались скидывать наземь, потому как тащить их по крутой винтовой лестнице никто не решился.

Старухи гусиным шагом передвигались от одной кучки чего-то разбросанного по полу к другой, мелко крестились, выли в голос, да никто на них не обращал никакого внимания.

Когда первый колокол, исполинский Илия, как его прозвал Петька, с чудовищным грохотом обрушился на щербатые камни двора, к Самуилу подошел тот старый сиплый мужчина в сером.

– Самуил Ермолаевич, пока служите как служили, но лучше не попадайте к нам на вид. Пощады не будет.

– А как же Петенька? Когда выпустите?

– Звонарь-то ваш? Да он подрался с сокамерником, тот его и зарезал намедни. Бывайте.

Самуил опустился на пол рядом с перевернутой скамейкой и горько заплакал. Не серебряных потиров или камешков из иерусалимских лампадок он жалел. А самой жизни, которая стремительно уходила и из этого места, и из этих людей.

Разве мог тихий Петька с кем-то подраться? Если только сокамерники не начали у него отбирать колоколов. Да какой уж там? Убили Петьку, помилуй и водвори душу преставившегося в недрах Авраамовых…