На следующий день к Самуилу домой пришли двое в форменных серых куртках, с хмурыми лицами.

– Здравствуйте, товарищ Бубенцов! Вы здесь заправляете культовым заведением?

Самуил отставил кружку с чаем, прищурился, улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищи! Ну, я.

– Пройдемте в здание, нам нужно его осмотреть. На вас жалобы от жителей поступают.

Самуил молча накинул телогрейку на тонкую посеревшую от времени рубашку, заштопанную на днях под мышкой Евдокией, и пошел впереди этих двоих.

Дошли до церкви они быстро, прямками было минут десять, мимо старостиного дома с синими кудрявыми наличниками и задорным коньком на крыше, мимо садика Лексевны с желтыми сливами и пышными кустами черной смороды, мимо вырытого прудика, где летом малышня спасалась от жары, мимо, мимо, мимо…

Втроем в молчании они подошли к храму, Самуил отпер тяжелые деревянные двери с вензелями и впустил сотрудников каких-то, он не очень понимал каких именно, органов внутрь.

Двое в сером стали медленно расхаживать взад и вперед, останавливаться у разных икон, что-то записывать в книжечки, направились к алтарю, залезли в церковную утварь, вертели в руках серебряные потиры и чаши, старинные Евангелия в драгоценных окладах. Самуил, поджав губы, молча на это все смотрел.

– Вот что, Самуил Ермолаевич, заведение у вас зажиточное. Мы составим опись, на днях придут изымать излишки роскоши. Не дай ваш бог, чего-то из описанного не окажется при изъятии. Пойдете по уголовной статье, лично, – зло отчеканил тот, что был помоложе.

– Так, товарищ, уже изъяли все излишки. Остались-то пара Евангелий да кое-какая старенькая серебряная посудка…

– А уж это мы решим, товарищ Бубенцов.

Самуил знал, что его храму повезло, потому как имущество Церкви уже давно начали изымать, отдавать музеям, запирать в хранилищах, да кто ж скажет, что еще с ним делали. Преображенский храм уже давно лишили и богатых окладов, и драгоценностей, которые приносили позажиточнее прихожане к иконе Спаса Нерукотворного, много чего передали в рязанские музеи. Одно радовало священника – мощевиков в храме не водилось, а потому и глумления не будет и греха попустительства, а вещи пусть забирают подчистую, что уж там. Бога не ограбишь.

– Ведите на колокольню, – просипел старый.

Самуил снова молча повел их по крутой лестнице на колокольню. Там по обыкновению для теплого времени года под колоколами дремал Петька. Священник наклонился, потрепал нежно звонаря за плечо, чтобы не испугать. Петька проснулся, зевая и протирая кулаками глаза. С удивлением громогласно спросил, тыкнув пальцем в людей:

– Хто?

Самуил одними губами сказал: «Не наше дело».

– Ваш звон мешает в выходные и по ночам спать трудовому элементу. И такой хороший металл нам нужен на станки, нужно поднимать советскую страну. Вы и так жировали долго. Так и быть, вам оставят два-три небольших колокола, остальные конфискуем.

Петька, прекрасно читавший по губам, взревел:

– Да как жэ-э-э энто?

Самуил повис у него на плече, поглаживая и стараясь успокоить. Но Петька был здоровым уже мужиком, оглохнувшим в подростковом возрасте после долгой и тяжелой болезни, хоть и застенчивым, и кротким. За этот дефект его нигде не хотели брать на работу, боялись, что либо в поле пришибет, либо еще где совсем себя изуродует, только София придумала взять Петьку в звонари. Так он и подвизался седьмой год на колокольне.

Старый с сиплым голосом вытащил маленький пистолетик и направил на Петьку. Самуил шагнул вперед, замахал руками:

– Что вы? Что вы? Под мою ответственность, не стреляйте, Христа ради!

Старый скривился, вспомнил, как пришел венчаться к Самуилу со своей пузатой Катькой. Уж больно Катька хотела венчания, не хватало ей гражданского брака! Думал, что придется деньгами умащивать, уговаривать. А этот поп пожурил-пожурил, да сказал три дня попоститься, почитать молитовки и приходить в субботу на венчание, что в таком-то греха большого нет. И крестил потом его сыновей. У всех дети мерли, а у него выжили все трое, хотя никто не верил, что и крещение-то переживут. Да вот Катька год уж как в земле лежит, как она выла перед смертью, чтобы он к ней попа позвал. Да он уж не решился.

Убрал сиплый пистолет и громко-громко сказал:

– За нападение на сотрудников при исполнении мы должны тебя арестовать, звонарь. Посидишь, подумаешь о том, на кого пасть разевать.

Он оттолкнул плечом Самуила, схватил за грудки Петьку и поволок вниз. Молодой остался стоять на площадке колокольни с ошарашенным Самуилом:

– Власть наша, а твое время прошло, поп. Берегись, – и пошел следом за товарищем.

Ветер свистел в ушах у священника, нашептывал мрачные истории, раскачивал маленькие колокола и гнал пыль.