Тезоименитство выпало в этот раз на четверг, второе сентября. Погода стояла на удивление жаркая, осенью даже и не пахло. Солнце нещадно палило сквозь дрожащий, весь в дымке от лесных пожаров воздух. Пахло торфом и зацветшей водой от Хупты.

Как будто все снова начало входить в привычную колею: народ взял отгулы, пришел, как год назад, на раннюю литургию, еще затемно, Калясин, отпросившись из филармонии, приехал петь на клиросе – по старой памяти – своим густым басом «Многая лета». Из Рязани пожаловал заштатный настоятель Никольского собора, славный, шестидесятилетний Ювеналий. Было много цветов, много радостных лиц, как будто бы все по-прежнему.

Из церкви народ вываливался после службы бурной волной, отдуваясь и стараясь глотнуть свежего воздуха после духоты и цветочного ладана. Петька усердно трезвонил, вызывая бурный восторг у детворы, собравшейся под колокольней. Старухи раздавали всем просфорки и, кивая, напутствовали: «С праздником, с праздником, православные!»

Всех созвали на торжественную трапезу, накрытую прямо здесь, во дворе церкви на длинных столах. Были и корзины с яблоками и кислыми грушами, и бадьи с медом, на который слетались пчелы со всей округи, и сладкий южный кагор, привезенный Ювеналием, и зажаристые кулебяки с капустой, которые навертели все те же старухи в сизых платочках, и пустившие слезу толстые куски сала, и какие-то мелкие подвяленные рыбешки…

Самуил сидел во главе стола, застенчиво улыбаясь поздравлениям и всем подношениям, а думал о том, что, может, и обойдется. Может, и ничего? А на пророка Самуила случайно масло с лампадки попало?

Над столом носился знакомый запах осенних яблок и меда, солнце припекало сквозь тонкий черный подрясник, который он не успел снять. По правую руку Калясин что-то жужжал о том, что рад бы перебраться сюда, в Мары, да всю жизнь быть певчим на клиросе, потому как от революционных песенок у него связки садятся, только позови, батяня. Ювеналий вцепился в левую руку Самуила и что-то скороговоркой шептал про людей в форме, про то, что продолжают трясти церкви на предмет ценностей.

Новоиспеченному протоиерею же хотелось стряхнуть с себя обоих, выйти из-за стола и побежать, как в детстве, к папеньке в объятия, спрятаться от злых ос, искусавших щеку, от вредных гусей, старающихся побольнее ущипнуть за ногу, от брехливых псов, от старой поварихи, которая половником гоняла маленького Самуила, когда он пробирался в кухню и старался стащить самый толстый пирог.

Но папеньки давно уж нет, как и вредных гусей и старой поварихи, некому защитить, не в чьи объятия броситься.