На Преображение письмом Самуила вызвали в Рязань для посвящения в протоиереи. Самуил впервые за год рассмеялся, читая приглашение, и сказал:

– Ну все, буду теперь как протопоп Аввакум!

Евдокия улыбалась, отправляла отца в Рязань с легким сердцем. Мечтала, что подарят папане митру.

В Рязани было не поймать извозчика, а потому под палящим солнцем Самуил шел через весь город пешком, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть под крышей дома или лавки. Небо казалось как в мареве, будто акварельное.

Хиротесия прошла очень скромно, в атмосфере не радостного предвкушения, а какой-то печали и гнетущего страха. Никольский собор, такой родной и знакомый, разграбили и закрыли, организовав в некогда прекрасном месте овощную базу. Не осталось ни красоты, ни Бога в этих местах. Один из немногих уцелевших, Скорбященский храм принял в этот раз священников. Со стен печально смотрели святые, лишенные драгоценных окладов, на многих виднелись неряшливые отверстия от гвоздиков, вырванных нетерпеливой рукой.

Большой белый храм возвышался посреди старого кладбища, через аллейку виднелась красная старообрядческая церковь, тоже пока еще действующая.

Самуил вернулся домой на следующий день протоиереем, но без митры и радости. Протоиерейство – как знак высокого служения, заслуг перед Церковью, – не радовало его, казалось теперь странным и лишним. Ему хотелось примкнуть к первым христианам, гонимым и преследуемым, в древних катакомбах и не видеть белого света, терпеть всю происходящую мерзость.

В конце августа, на Успение, со всем семейством приехала Параскева, застав отца и младшую сестру в каком-то суетливом, непривычном состоянии. Оба старались угодить, подсунуть ей самый лакомый кусочек, обласкать. Самуил особенно внимателен был к средней внучке Катерине, застенчивой одиннадцатилетней девочке с глазами как у него – васильковыми и раскосыми.

– Катенька, а Катенька, поди поиграй с другими девочками. Смотри, а у нашей Мурки вон котята народились, трехцветные и серые.

Василий, муж Параскевы, помог выправить крест на могиле Софии, Параскева насажала мелких каких-то цветочков для красоты, велев Дуняше поливать и ухаживать за ними. Все взрослые как-то виновато улыбались, старались выразить друг другу любовь и признательность.

О намеках старосты на арест за неповиновение распоряжениям властей Параскеве говорить не стали, у нее и так хватало волнений. Казалось, что она вся состоит из тревог, вечно срывающегося на крик голоса и нервных жестов. Да и в целом Самуил Ермолаевич постарался поскорее спровадить старшую дочь с семьей из Мар, чтобы сильно не мозолили глаза деревенским.

А так вроде и повидались, и праздник справили, и покойную мать помянули, можно и выдохнуть. Можно и дальше как-то жить.