– Ну, что нынче принес, Володенька? – Самуил хмурился, разглядывая непрошеного гостя в поздний час.

Деревенский староста неуверенно топтался у стола, не решаясь ни пройти дальше, ни сесть рядом со священником.

– Да как водится, Самуил Ермолаевич. Спустили распоряжение, что обедню надо служить в воскресенье после двух дня, чтобы работники могли выспаться и своими делами заняться, прежде чем идти в места отправления ку…

Всегда спокойный и уравновешенный, Самуил страшно выпучил глаза и замахнулся первым, что попало ему под руку, – тяжелой миской из-под кутьи:

– Ну, я тебе! Культу, говоришь? Культу?

И с размаху шваркнул миску об пол. Глиняная посудина разлетелась на множество коричневых шероховатых осколков. Самуил, не замечая этого, подступил к старосте, схватил его за грудки и сказал:

– Знаешь, Володенька, долго я терпел твои выкрутасы. Теперь иначе поговорим. Садись.

Самуил всплеснул руками и вернулся за стол.

– Молчи, скажешь после. Ты, понятное дело, хочешь сытно есть и мирно жить, у тебя детки, хозяйство. Но что ж ты, Иуда, творишь? Неужто не знаешь, что нельзя обедню служить после двух? Неужто плохо я тебя воспитывал?

Самуил помолчал, поглаживая сивую, неухоженную бороду, затем продолжил:

– Вот что, Володенька. Мне дела нет до усталости работников колхоза. Не я тот колхоз заставляю работать. Служить литургию я буду как положено – в семь утра. Если никто не придет, то так тому и быть. Бог – не Ванька Прасловский, чтобы торговаться. Скажешь что?

– Да как знаешь, батянь, как знаешь. Только потом не спрашивай с меня. – Нахлобучил кривую шляпку и вышел.

В комнату тихо вошла Дуняша и стала собирать руками глиняные осколки, стараясь не глядеть на отца. Ей было страшно и за него, и за себя. Тяжелая утрата бередила сердце, а тут еще такие новости от старосты. Она знала, что Володька старался, по своему разумению, заботиться о марцах, но всегда это у него выходило криво, всегда что-то да вылезало боком.