Я всегда была одержима миром красоты, кремами для кожи и лаками для волос, пудрой, помадой и другими предметами для чудесного преображения. Эту страсть привили мне мама – Глория – и ее младшая сестра Фэй, гламурные блондинки, которые всегда были при великолепном макияже и в полной готовности, какие бы сюрпризы жизнь им ни приготовила.
Фэй была танцовщицей и моделью в пятидесятые годы и пронесла этот образ через всю свою жизнь, привлекая внимание в пабах Паддингтона красными ногтями, стрелками а-ля черная кошка и платиновой челкой. Моя мать, миниатюрная авантюристка ростом сто пятьдесят пять сантиметров с коротко стриженными светлыми кудрями, в юные годы выглядела более естественно, но в семидесятых взялась за дело так, что ее ванная комната оказалась заполнена косметикой почище магазина Sephora. Ее будуар где-то в пригороде с белым акриловым ковром и огромным зеркалом в золотой раме с подсветкой был верхом шика и настоящим раем. В подростковом возрасте я часами не выходила оттуда, пытаясь воспроизвести образ Элизабет Тейлор. Там были кремы и тушь, тени для век и губная помада, а также толстые липкие накладные ресницы. Я не скупилась в преображении тогда семилетней меня, используя ее горячие бигуди, лак для волос Cedel и крем для тела Arpege. Все это великолепие дополнялось украшением Sarah Coventry.
Жизнь моей матери не была легкой. Ее отец ушел из семьи, когда Глория была подростком, затем был неудачный брак, а затем потеря ее второго и очень любимого мужа – моего отца – из-за рака мозга. Мне было тогда пять лет, моему брату восемь. Как овдовевшая мать-одиночка она была вынуждена работать в двух местах одновременно – буфетчицей днем и на фабрике по производству пластмассы ночью. И именно тогда – что совершенно невероятно – она повысила свой «вау-фактор». Мама всегда выглядела безупречно: ярко-розовый педикюр, еженедельная укладка. Все женщины в моей семье, казалось, придерживались такого подхода в жизни. Когда дела шли плохо – с мужчинами, финансами, планами – они закатывали рукава, наносили немного помады, делали прическу, наливали бокал вина и шли вперед. Это была установка «шоу должно продолжаться», смешанная с большой дозой гламура, которому могла бы позавидовать сама Лайза Миннелли.
Несмотря на то, что мы очень разные во многом, мы с мамой всегда были связаны ритуалами красоты. И, когда позже я стала редактором раздела красоты в Vogue Австралия, она была благодарным получателем множества подарочных коробок, щедро набитых до краев дорогими лосьонами, косметическими средствами и духами. Каждый раз, когда я планировала навестить ее, что бывало часто, я заранее звонила спросить, нужно ли ей что-нибудь. И она всегда отвечала: «О, я бы не отказалась от помад и лаков, мои закончились». Мне приходила в голову мысль, что она использует какое-то немыслимое количество средств, но поскольку моя близкая подруга была директором по связям с общественностью Revlon, выполнять эти просьбы не составляло труда. Мне никогда не понять, как одна женщина способна использовать такое количество сывороток для лица и ароматов Estée Lauder. Но возиться с баночками для Глории было настоящим счастьем. Так же как для меня – проводить время в ее будуаре. Когда позже она часто ложилась в больницу, я навещала ее с лосьонами для тела Chanel, кремом для рук Clarins и помадами Clinique. Мы обе понимали, что косметика – предмет первой необходимости, а не роскошь. Мы всегда чувствовали себя немного подавленными, если в клинике удаляли лак с ее ногтей.
После смерти мамы я пошла к ней в квартиру собрать ее немногочисленные вещи. Я начала опустошать комод в ее спальне, но нижний ящик открыть было тяжело, он был забит. Когда мне, наконец, удалось его выдвинуть, я обнаружила, что он был забит сотнями пузырьков лаков для ногтей и помад, которые я дарила ей на протяжении десятилетий, некоторые из них даже не были распечатаны. И я поняла, что люблю ее еще больше.
Как человек, который изо всех сил старается сохранить то, что осталось от моей внешности, я готова к большинству новшеств в индустрии красоты, если они не связаны с использованием скальпеля, общего наркоза или трансплантации кожи лица. Коллега открыла для меня наращивание ресниц, и, надо признать, эффект мне очень понравился. Вам не приходится наносить тушь, и вы просыпаетесь с приличным лицом, не похожим на безглазую картошку. Конечно, это еще одна унылая позиция в списке техобслуживания, однако если цена такой красоты – час в салоне в горизонтальном положении каждые четыре недели, в который мне тыкают в глаза, увеличивая риск маловероятных глазных инфекций, то это того стоит.
Я вызвала Uber, чтобы добраться до следующего места назначения, и водитель спросил, куда я еду. «Делать ресницы», – ответила я, закатывая глаза. «Бесконечное поддержание себя в форме».
«Ага» – сочувственно кивнул он. «Точно как с Харбор-Бридж» (самый большой мост в Сиднее, который то и дело ремонтируют).
Сидя в салоне, я пыталась практиковать Сама Вритти Пранаяму, чтобы занять себя во время процедур. Мастер посоветовала мне подкрасить брови. Я всегда ухаживала за собственными бровями и вполне успешно, но, конечно же, непременно нужно еще что-нибудь добавить к моему списку обязательных – и оплачиваемых – бьюти-процедур.
Я также подсела на шеллак. Мое лицо больше не кажется мне таким уж привлекательным, поэтому пусть вместо него люди смотрят на идеальные ногти. Каждый месяц я вычеркиваю шестьдесят минут из моей жизни, которые не вернуть, не имея возможности даже рассматривать в соцсетях фото незнакомцев, позирующих на яхте где-нибудь на Амалфи, потому что рук прикованы к ультрафиолетовой сушилке.
Отбеливание зубов я тоже включила в список необходимых ритуалов. «С белыми зубами я помолодею на десятки лет», – сказала я себе. Нет ничего приятнее, чем, лежа дома на диване, смотреть телевизор с пластиковыми пластинами во рту и вдыхать нечто похожее на пенящийся аммиак. После этого ваши зубы становятся такими чувствительными, что кажется, будто вы грызли ствол дерева словно старый бобер.
И, конечно же, огромной проблемой стали волосы. Я видела, как многие женщины, которыми я восхищаюсь, стареют естественным образом – их волосы красивы натуральной сединой. Я поделилась этими мыслями со своим парикмахером Брюсом, когда тот смешивал краску для моих отросших корней. Может быть, мне пора поседеть? Должна ли я сопротивляться желанию скрыть, отшлифовать, улучшить, сфальсифицировать абсолютно все во мне? Один из сыновей заметил седые волосы на моих висках и сказал: «Круто. Пусть отрастают. Тебе идут серебряные пряди». (И я решила, что наши дети хотят, чтобы мы выглядели как бабушки – чем раньше, тем лучше по какой-то первобытной причине). Осенило ли меня собственное осознание? Научилась ли я избегать давления общества, требующего выглядеть молодо? Не пришло ли время явить меня настоящую – стареющую естественно и гордо демонстрирующую следы времени и опыта, оставившие отпечатки на моей внешности?
«О, Боже, нет. Я этого тебе не позволю», – сказал Брюс, – «У тебя не настолько красивый цвет седины, чтобы не закрашивать ее. Ты будешь выглядеть ужасно».
«Но Мишель выглядит великолепно», – возразила я, имея в виду общую приятельницу.
«Ей едва за сорок», – отрезал Брюс, – «Конечно, она прекрасна. И у нее шикарные густые волосы».
Что ж, с этим не поспоришь. Часто в средствах массовой информации видишь фото седых женщин в возрасте, которые на самом деле поседели раньше времени. Официантка в кафе рядом с салоном позволила себе седеть, ее густые волосы были собраны в беспорядочный пучок с черными и серебристыми прядями. Но ей было за тридцать. И у нее была великолепная кожа оливкового оттенка.
«Нужно многое принять во внимание, если ты хочешь полностью перейти на натуральный седой цвет», – продолжал Брюс, – «Если вы одна из тех женщин, что наделены густыми черными волосами и оливковым смуглым оттенком кожи лица, тогда седина выглядит прекрасно. Но если у вас волосы тонкие, а сами вы похожи на мышку, это вам добавит лишние двадцать лет». (Очевидно, теперь он имел в виду меня.)
Было интересно наблюдать, как седеет наша подруга Мишель, обладавшая тем типом волос, которые становятся почти белыми, когда вам нет еще и сорока. Она годами пыталась закрашивать седину в темно-коричневый оттенок, но отросшие корни постоянно требовали внимания. Из чистого прагматизма ей пришлось полностью отказаться от этого. Отрастить волосы непросто: на первых порах вы выглядите и чувствуете себя неопрятно, словно вы просто забыли наведаться в парикмахерскую. И люди стесняются указать вам на это. Мишель предотвращала неловкость момента, начиная разговор словами: «Да, кстати, я отращиваю волосы». По мере того, как они становились длиннее, она смогла собирать отросшую коричневую часть в хвост, и позволяла седым волосам обрамлять лицо, но затем важное собеседование заставило ее засомневаться и обратно покраситься в брюнетку. Сейчас, спустя несколько лет, ее волосы превратились в невероятно длинную серебряную гриву, гармонирующую с ее бледной кожей и голубыми глазами.
Я меж тем связана с кисточкой для окрашивания волос до конца моих дней.
Я твердо придерживаюсь мнения, что дорогие увлажняющие кремы того стоят. Это спорно, но и ценности в Ferrari при моем образе жизни я тоже не нахожу – каждому свое. Будучи начинающим редактором раздела красоты, я исправно звонила в Австралийско-азиатский университет дерматологов и задавала им вопросы обо всех немыслимых ингредиентах, рекламируемых косметическими компаниями, в надежде, что они скажут: «Да! Эврика! Звучит как чудодейственный крем. Морщины от него исчезнут!»
Но в зависимости от того, кто снимал трубку в тот или иной день, ответы варьировались от «нет, это не проникнет в дерму» до «нет оснований полагать, что это принесет коже пользу» и долгого усталого вздоха: «Уймитесь уже, Кирсти. Просто посоветуйте читателям очищать кожу мылом и использовать обычный увлажняющий крем».
Через некоторое время я перестала им звонить, но осталась верна своей наивной детской установке: роскошные, дорогие увлажняющие кремы будут служить буфером между мной и ветрами времени. Ретин-А, маточное молочко, водоросли с добавлением кристаллов, икра… я велась на любое модное слово или ингредиент, который мне разрекламировал продавец. Были ли у людей, работающих на фабриках по производству сакэ в Японии, сверхмягкие руки из-за чудодейственных свойств pitera – компонента, богатого минеральными веществами, аминокислотами и витаминами? Да, черт возьми! Стоило ли потратить на маленькую баночку Crème de La Mer более четырехсот долларов из-за содержащегося в ней магического зелья из перебродивших морских водорослей? Конечно. Я верю, что Институт Океана существует: сверкающая футуристичная лаборатория, где ходят люди в спецодежде с безупречным цветом лица. Крошечная часть меня – разумная часть – говорит: «А знаешь, солнцезащитного крема с высоким SPF фактором и немного Nivea вполне достаточно». Но зачем разрушать мечту?
Весь процесс использования дорогих кремов доставляет удовольствие: упаковка, великолепные текстуры, изысканные ароматы. Я на сто процентов уверена, что получу такой же результат от баночки L’Oréal Plenitude, что и от La Prairie. Но если вы любитель ритуалов красоты, это не та реальность, которую вам хотелось бы принять. А о качественном уходе за лицом можно многое сказать. Несколько лет назад я сделала самую изысканную антивозрастную процедуру для лица La Maison Sisley Paris. Полтора часа успокаивающего воздействия подогреваемой кушетки и декоративного света – и косметолог вручил мне зеркало со словами: «А теперь посмотрите на свою кожу». Учитывая, что я сильно простудилась и последние десять дней сражалась с мокрым январским снегом, не сказать, что я многого ожидала. Но я была абсолютно ошеломлена, увидев результаты. Моя подтянутая и гладкая кожа буквально сияла. На следующий день я вылетела обратно в Сидней и, конечно же, к моменту посадки выглядела как антилопа гну. Но одну ночь в Париже благодаря магии Sisley у меня была великолепная кожа.
Я знаю, что увлажняющий крем просто временно наполняет эпидермис и не может проникнуть в подкожную ткань (большое спасибо Институту дерматологов, это знание навсегда запечатлено в моем мозгу). Но я не думаю, что эффективность крема – это смысл роскошного ухода за кожей. Очарование заключается в обещании новой, улучшенной и более ухоженной вас: возрожденной вас, которая никогда больше не совершит тех же жизненных ошибок и встретит будущее увлажненной и сияющей. В конце концов, это немного драгоценного времени, потраченного на себя.
В британской газете The Independent была опубликована статья с весьма спорным заголовком: «Феминистки, идите до конца – выбросьте свои косметички!» Я была заинтригована и напугана, потому что, как пожизненный приверженец косметики и макияжа, я не могу себе представить ни дня без макияжа. Это не инструмент гендерного противостояния, это радость. Суть истории заключалась в следующем: «Я никогда не делала макияж, и вы почувствуете свободу, если откажетесь от него». Подруга, может тебе это и подходит, но оголтелый феминизм не должен навязывать другим женщинам, что им делать.
Я с детства обожала макияж и запах розовой помады моей мамы, когда она целовала меня на прощание перед уходом. Дома мама тоже выглядела весьма гламурно: халаты с леопардовым принтом, мюли, тюрбаны и накладные ресницы. Несмотря на то, что у нас не было много свободных денег, которые можно тратить не глядя, каждую субботу к нам домой приходил косметолог и делал моей маме уход с использованием продуктов Lancóme, которые не были дешевыми, как я теперь понимаю. Французский уход за кожей! Из Парижа! О-ля-ля! Каждое субботнее утро я проводила в отделе красоты универмага Grace Bros в Miranda Fair, и все свои карманные деньги тратила на тени для век Highlight Blue и гелевые румяна Mary Quant. К позднему подростковому возрасту я полностью забыла про образ загорелой провинциальной девушки, выросшей на пляже, и про мои любимые каталоги Avon, переехала в город и превратилась в панка. И с тех пор сплю с подводкой для глаз.
Макияж – это восхитительная форма самовыражения, профессия и вид искусства. Любители макияжа носят его не потому, что это необходимо, а потому, что так хотят. Я всегда считала, что ритуал нанесения макияжа сближает: моя алжирская свекровь расписывала мне руки хной, а я искала для нее ароматные масла и благовония на базаре в Марракеше. Девяностотрехлетняя мама моей подруги любила косметику, и, навещая ее в хосписе, я красила ей ногти ярко-алым цветом и массировала руки своим любимым кремом Elizabeth Arden Eight Hour Cream. Никто из любителей макияжа не откажется от него добровольно, и я чувствую, что с возрастом у нас появляется привилегия наносить его даже больше, если вам так угодно. Однажды я сделала комплимент очень пожилой женщине в местном торговом центре. Она выглядела потрясающе: интенсивный ярко-розовый румянец был великолепен в сочетании с оливково-зеленым мундиром в стиле Мао.
К возрастному макияжу может быть несколько подходов, и все они мне очень нравятся. Активная подводка для глаз, накладные ресницы, большой взъерошенный парик в стиле Лиз Тейлор или Софи Лорен. Или волосы, зачесанные в низкий хвост, минимальный макияж и, возможно, красная помада в сочетании со взглядом из-под очков в черной оправе, что тоже очень стильно. Оба варианта прекрасно смотрятся с темным лаком для ногтей. В образе с ярко-розовыми румянами, темными бровями и волосами, окрашенными в черный цвет, с шиньоном или стрижкой «боб» тоже много пикантности – вспомните легендарного редактора моды Диану Вриланд с ее черными как смоль волосами и красными ногтями. Я намерена чередовать все эти образы, если смогу пользоваться подводкой для глаз и посещать маникюрный салон. Для меня это феминистский акт раскрепощения. Вместо того, чтобы выбросить косметичку, я буду ее пополнять.
Пару недель назад я собиралась на вечеринку и решила, что мне необходимы накладные ресницы. Мне также нужен был мастер, который с этим поможет, потому что по закону подлости первая ваша ресница смотрится красиво, а вторая уже заставит глаз вылезать из орбиты, пока вы, наконец, не сдадитесь. Я направилась к корнеру MAC, и меня встретил самый прекрасный продавец, обладатель великолепного спортивного тела с очень внушительными бицепсами, татуировками на шее и безупречным макияжем на лице, включавшем изумрудно-зеленые тени для век.
«Какие вы хотели бы ресницы?» – поинтересовался он.
«Ну, на самом деле, как у вас», – ответила я, потому что его макияж мне действительно понравился.
«О, у меня сегодня два комплекта», – сказал он. Мы решили, что мне нужен один и затем мило побеседовали о Дите фон Тиз и Рубен Кай и о том, как нам нравится их макияж. Для меня абсолютное удовольствие заходить в такие магазины, как MAC и Sephora, делающие мир макияжа таким инклюзивным.
Будь то Версальский двор, Джаггер или Боуи, Роберт Смит из The Cure, Курт Кобейн, готы всех мастей и глэм-рок-группы, New Romantics и звезды кабаре – я просто люблю мужчин в макияже. Будучи фанатом макияжа и бывшим редактором раздела красоты, который считает, что физически и эмоционально невозможно пройти мимо любого прилавка с косметикой, не попробовав минимум четыре продукта, я всегда любила болтать с визажистами и красавцами, у которых хватало куража разгуливать по городу в десять утра в образе а-ля Шер в Вегасе. Макияж вас преобразует, делает смелой, взрывной, сексуальной. Однажды я сделала соседу по комнате грим под Вирджинию Вульф для парада Марди Гра. Мы понимали, что поставили себе ту еще задачку, но после того, как он надел свое мрачное хлопковое платье и шаль, я достала серые тени для век и пудру для контуринга – и вуаля! Немного растушевки, и он превратился в Вирджинию. Ему так шел макияж, что мы решили, он должен носить его постоянно. Хотя тридцать лет назад это было бы смелым шагом.
Мне нравится, что макияж становится частью повседневного образа все возрастающего количества мужчин. Я была в восторге, когда на днях меня обслужил бармен с длинными светлыми волосами, подводкой для глаз и розовым блеском для губ. Еще один прекрасно накрашенный молодой человек работал с клиентами в Mecca Cosmetica и напоминал молодую Жаклин Биссет. Как было бы круто, если бы сотрудник дорожной инспекции выглядел как Джоэл Грей из «Кабаре» или электрик появился бы со смоки-айз.
В африканской и индийской культурных традициях уже давно принято разрисовывать лица мужчин и носить племенной макияж, а теперь мы видим, что это становится глобальной тенденцией, особенно в Южной Корее и Китае. Я определенно считаю, что от отсутствия макияжа можно впасть в депрессию. Если бы весь мир использовал подводку для глаз и немного румян, я думаю, мы бы все лучше друг с другом ладили.
Я с интересом и разочарованием наблюдала за тем, что происходило в мире красоты за последние несколько лет, когда в обиход вошли хирургические операции, изменяющие лицо, а инъекции стали столь же обычным явлением, как тушь для ресниц. Люди прибегают к этим манипуляциям в очень молодом возрасте, и меня очень огорчает, что филлеры сейчас являются неотъемлемой частью их бьюти-рутины, несмотря на то, что они прекрасны своей естественной красотой.
Я слышу, как девушки и даже подростки интересуются, к кому им пойти на ботокс. Когда я у них спрашиваю, зачем, они обычно отвечают: «Я не знаю, но все мои подруги делают это, поэтому я решила, что и мне надо». Сейчас это модная тенденция – подстегиваемое средой стремление к одинаково идеальным лицам, когда молодые женщины и мужчины так же спокойно относятся к хирургической манипуляции по изменению лица, как и к уходу за кожей. Они совершенно убеждены в том, что что-то необходимо исправить или улучшить, и, если даже сейчас морщинки нет, то она вот-вот появится, поэтому срочно пора в клинику на процедуру «бэби-ботокс» за триста долларов.
По сравнению с этим ритуалы красоты моей юности кажутся такими причудливыми и старомодными. На прошлой неделе я заметила твит, в котором кото-то упомянул скраб для лица Aapri Apricot Facial Scrub, и на меня сразу же нахлынули воспоминания о моих подростковых годах, когда мы послушно наносили на лицо нечто похожее на смесь влажного бетона и булавок. С этого началась длинная ностальгическая ветка в Twitter, в которой женщины, выросшие в семидесятых годах, вспоминали свои любимые косметические продукты: Ponds Cold Cream, Avon Skin So Soft Bath Oil и знаменитый Yardley Pot o» Gloss, с такой густой и плотной текстурой, что ваша химическая завивка моментально приклеивалась к губам. Я всегда считала кремы, макияж и процедуры по уходу за лицом гламурными и приятными, а не угнетающими.
Однако индустрия прошла огромный путь – от космецевтики до лазерных процедур Fraxel. Конечно, за эти годы у меня была изрядная доля процедур против старения: ботокс, инъекции коллагена, лазерное лечение пигментации (очень рекомендую, особенно, если вы всю жизнь провели под австралийским солнцем), а однажды мне даже ввели в лицо жир, взятый из моего же бедра в рамках экстремальной версии вампирского ухода за лицом. Манипуляция была интенсивной, и мучительное и болезненное выздоровление заставило меня стыдиться себя (и своего тщеславия) за то, что я подписалась на нее. Но мне никогда бы не пришло в голову пройти какие-либо из этих процедур, если бы они были доступны мне в двадцать с небольшим, когда моя кожа была подтянутой. Меня поразила одна молодая женщина, недавно поделившаяся со мной, что хочет бэби-ботокс. В двадцать восемь лет у нее была фарфоровая кожа лица практически без пор и морщин. После того, как я настойчиво заверила ее в том, что она абсолютно красива, и даже не стоит думать об этом ни одной минуты, она покраснела и сказала: «Спасибо, возможно, я не стану».
Сейчас мне под шестьдесят, и мне сложно сформулировать свое отношение к пластической хирургии. Процедуры улучшаются, косметические средства работают эффективно, хорошее и плохое пришло в равновесие в моей жизни. Часть меня достигла того состояния, когда в естественном старении видишь красоту и достоинство – и это я стараюсь развивать. Но другая часть меня ненавидит мои обвисшие веки, избегает смотреть в зеркало и осознает, что если следы лет на моем лице и теле можно устранить или хотя бы скорректировать, то почему бы и нет? Но, возможно, нам всем имеет смысл повнимательнее взглянуть на то, что именно мы стремимся исправить. Быть может, оно не снаружи.