– У меня идея, – сказала я Шэрон, когда зашла за ней на следующее утро. – Я знаю, как мы можем побольше узнать о мистере Башире и проверить, не Потрошитель ли он.

– Выкладывай, – с улыбкой сказала она, закрывая дверь своего дома и подходя ко мне.

Стремясь подольше сохранять таинственный вид, я покачала головой.

– Увидишь. Просто подыгрывай мне, когда мы придем туда.

Шэрон закатила глаза, но продолжала улыбаться, пока миссис Пирсон и ее джек-рассел проходили мимо нас. Бодро произнеся: «Здравствуйте!», мы направились к магазину. Мистер Башир энергично драил стену, мыльная вода в ведре рядом с ним стала грязно-розовой и растеклась по трещинам в асфальте.

– Доброе утро, мистер Башир! – хором поздоровались мы.

Он повернулся и посмотрел на нас, кивнул и улыбнулся, хотя до глаз его улыбка не добралась и даже, как нам показалось, вспыхнула неожиданной злостью. Я почувствовала, как напряглась Шэрон; меня же одолело любопытство. Он был чем-то разозлен, и мне стало интересно, потому что Потрошитель, как утверждалось, часто злился. Мистер Башир вернулся к своей работе. Я смогла разобрать очертания букв «Н» и «Ч», обведенных красным кругом, – это все, что осталось от надписи на стене, сделанной краской из баллончика. Я часто замечала такие символы на стенах и окнах и всегда думала, что это чьи-то инициалы. Никогда раньше не видела мистера Башира таким серьезным. Я представила реакцию тети Джин, если б такое случилось с нашим домом. «Нынешняя молодежь, – сказала бы она с холодной яростью, – вы живете, ни о чем не думая». Все это было бы произнесено так, будто я каким-то образом ответственна за это только потому, что я отношусь к молодежи.

Я огляделась по сторонам и обратила внимание на то, что соседи из-за штор наблюдают за мистером Баширом. Валери Локвуд – с соседней улицы – о чем-то тихо беседовала с местным старьевщиком Артуром, и они качали головами и кивали в сторону магазина. Я чувствовала, что случилось нечто более серьезное, чем граффити, но не могла понять, что именно.

– Иштиак дома? – чуть нервно спросила я, плохо представляя, какой реакции ждать.

Мистер Башир остановил работу и уже по-обычному оглядел нас, утирая пот со лба платком, который достал из кармана.

– Он в задней части дома, что-то смотрит по телевизору, – ответил он, а потом добавил: – Пока вы здесь, попросите его приготовить для меня чашечку чая. – Черты его лица смягчились, и я кивнула, радуясь, что вернулся тот самый мистер Башир, которого я всегда знала.

– Конечно, мистер Башир, – торжественно произнесла Шэрон, и я покосилась на нее. – Чем еще мы можем помочь?

Он покачал головой, и мы через магазин прошли в заднюю часть дома.

Когда мы открыли дверь в жилую часть, я с удивлением обнаружила, что коридор выглядит точно так же, как во всех других домах на улице. Не знаю, чего я ожидала, но точно не бежевые тисненые обои, как у нас. Единственным отличием был незнакомый, но восхитительный аромат, от которого у меня заурчало в животе.

Иштиак сидел в полутемной гостиной с задвинутыми шторами, его внимание было сосредоточено на телевизоре. Он не повернул головы, когда мы остановились в дверном проеме. Шэрон сильно пихнула меня и, указав на него головой, прошипела:

– Давай сама. Это была твоя идея.

Она толкнула меня вперед, и я влетела в комнату, едва не упав. Вот тут Иштиак обернулся.

– Приветик, Иштиак, – выпалила я.

Он изумленно уставился на нас.

– Привет… – В его голосе прозвучал неудобный вопрос. – Что вам надо?

– Мы… э-э… мы зашли повидаться, – продолжила я. – И… гм… узнать, нет ли у тебя желания прогуляться? – Я волновалась и увидела, как от удивления расширились глаза Шэрон, как будто она не ожидала от меня ничего подобного. Я перевела взгляд на телевизор и с облегчением обнаружила, что он смотрит крикет. Это давало мне шанс. – Ты играешь? – спросила я, указывая на экран.

Иштиак кивнул, не отрывая от меня взгляда, а потом прищурился, словно прикидывая, зачем я спрашиваю об этом.

– Я тоже, – сказала я, распрямляя плечи, как будто хотела продемонстрировать свое мастерство. Выражение лица Иштиака осталось скептическим. – Папа говорит, что я научилась играть, как только научилась ходить, – гордо объявила я. – Он говорит, крикет у меня в крови.

На лице Иштиака наконец-то появилась улыбка. То ли он успокоился, то ли удивился – этого я определить не смогла.

– Ну а почему бы нам не сыграть? – сказал он. – Завтра утром, в парке. Один может подавать, другой – отбивать, третий – ловить.

– Ладно, – ответила я. – Тогда мы зайдем за тобой утром? Когда магазин откроется?

Он кивнул, но все равно смотрел на нас вопросительно, как будто все еще не понимая, зачем весь этот разговор. Мы уже собирались уйти, когда Шэрон обернулась.

– Ой, – сказала она, – твой папа просил, чтобы ты приготовил ему чашку чая. – Ее голос звучал неуверенно, как будто она долго молчала и разучилась им пользоваться. У меня так случалось, когда я долго не пела. Иштиак улыбнулся ей и снова кивнул, а она опустила взгляд на свои ноги.

– Тогда до завтра, – сказала я, озадаченная неожиданной робостью Шэрон.

– Готовься к проигрышу, – услышала я его тихие слова, когда мы уже были на пороге.

– Что это было? – спросила Шэрон, когда мы вышли на улицу.

– Могу спросить тебя о том же, – ответила я, однако мое желание поделиться своим планом возобладало над любопытством. – Теперь, подружившись с Иштиаком, мы можем побольше узнать о мистере Башире, спрашивать у него, куда он пошел и все такое. Еще мы можем выяснить, что случилось с миссис Башир, – произнесла я не без торжества в голосе. – Ты обратила внимание, что мы никогда ее не видели?

– У тебя отлично получилось, – со смешком и даже с некоторым удивлением сказала она.

Всю оставшуюся дорогу до дома я шла с расправленными плечами, гордая похвалой Шэрон.

* * *

На следующее утро по дороге к дому Баширов Шэрон была необычно молчалива. Время было раннее – я всегда старалась выбраться из дома как можно раньше, даже во время каникул, а может, именно во время школьных каникул, – и тишину улиц нарушали лишь наши шаги, пение птиц и тихое урчание молочного фургона, доставлявшего молоко. Молчание Шэрон длилось слишком долго, поэтому я начала подозревать, что она передумала насчет сегодняшнего дня.

– Ты в порядке? Что-то ты тихая…

– Ага, – сказала она и замолчала.

Я ждала, зная, что Шэрон нужно время, чтобы признать, что все не так уж хорошо.

– Папа спросил у меня, чем мы занимались вчера, и я рассказала ему, – продолжила она. – Он не обрадовался тому, что мы собрались поиграть с Иштиаком.

Надобности спрашивать почему у меня не было.

Шазия Мир была первой из смуглокожих, появившихся в нашем классе в младшей школе. Под школьной юбкой она носила брюки и была первым человеком, которого я увидела с кольцом в носу. Тогда мне тоже захотелось такое же. Не помню, когда мальчишки стали зажимать нос, проходя мимо нее, или когда все стали отказываться садиться рядом с ней за обедом. Зато помню, когда появилась песенка:

Фиалки синеют, розы красны, Шазия воняет, как осел на лугу.

Сначала я пела вместе со всеми, хотя чувствовала себя при этом неуютно; просто мне хотелось быть частью чего-то. Так было до того момента, когда появилась песенка, направленная против меня.

Фиалки синеют, розы красны, Мать твоя из дурдома, там будешь и ты.

И я перестала петь со всеми. Хотя кажется, что это было давно, я все равно чувствую себя неуютно, когда вспоминаю о Шазии, как она сидела в одиночестве в уголочке игровой площадки, пока однажды не исчезла. Никто так и не рассказал нам почему. Тетя Джин тогда сказала: «Уверена, это милые, уважаемые люди, – она имела в виду ее семью, – но очень надеюсь, что они будут держаться подальше».

Эти слова выражали мысли большинства местных жителей.

Затем память вернула меня к настоящему, и я задалась вопросом, не может ли быть так, что чувства отца Шэрон проистекают из более давних времен. До того, как мама замолчала, до того, как здесь поселился мистер Башир, до того, как мы с Шэрон подружились, однажды в церкви кое-что произошло.

В те дни мама часто пела во взрослом хоре, и мы с папой сидели и слушали: папа – как завороженный, а я вертелась на жесткой деревянной скамье. Именно в то воскресенье мы оказались на одном ряду с мамой Шэрон, Руби, и ее папой, Малколмом. При встрече они лишь кивнули нам. Викарий заговорил о «радушном приеме в городе людей любого происхождения и вероисповедания», и Малколм тогда произнес: «Как бы не так» настолько громко, что все уставились на него.

– Хочешь сегодня заняться чем-нибудь другим? – спросила я. – Я могу и сама увидеться с Иштиаком, а потом тебе пересказать.

– Нет! – выпалила она, хмурясь. – Но если кто будет спрашивать, давай скажем, что мы просто играем. Мама с папой сильно ругались, и я не хочу, чтобы они поссорились и из-за этого. Папа опять уехал на несколько дней, так что он не узнает. В общем… – Шэрон не закончила свою мысль и отвернулась.

– Ты плачешь? – неуверенно спросила я.

Она медленно покачала головой, все не поворачиваясь ко мне.

Я знала, что никто не будет спрашивать, чем я занималась, но сказала «да» на ее просьбу, испытывая странную неуверенность из-за ссоры родителей Шэрон, как будто пол у меня под ногами закачался или я оступилась. Они всегда казались мне довольными жизнью и как бы служили доказательством того, что счастливые семьи существуют. Они были моей надеждой на то, что однажды у меня будет такая же семья.

Когда мы подошли к магазину, Иштиак был уже на улице; его явно снедало нетерпение. Его волосы были аккуратно причесаны на косой пробор, в джинсах и белой футболке он выглядел необычно привлекательно. В школе Иштиак, будучи смуглым и умным, страдал от двойного социального проклятия; сегодня же я впервые обнаружила, что он довольно красив. Опустив взгляд, я увидела, что у него с собой спортивная сумка с калитками и битами. Я изогнула бровь: он воспринимает все серьезно.

Мы уже собирались уходить, когда в двери магазина появилась голова мистера Башира. Он протягивал Иштиаку пухлый пластиковый пакет.

– Еда, – сказал он, сияя.

– Спасибо, пап, – буркнул тот и, словно засмущавшись, схватил пакет.

По дороге к парку Шэрон и Иштиак шли рядом по тротуару, а я – одной ногой по тротуару, а другой – по проезжей части. Мы с Иштиаком обсуждали наши любимые крикетные команды и гадали, кто следующим выиграет Эшес[7]; Шэрон же хранила молчание, так как совсем не разбиралась в этом виде спорта, однако ее взгляд был прикован к Иштиаку. Потом я вспомнила, ради чего мы всё это затеяли. Я заранее составила список вопросов и записала их в своем блокноте.

– А твой папа всегда в магазине? – спросила я. – Как мы ни придем, он там…

– Ага, – ответил Иштиак, улыбаясь.

Я сделала мысленную пометку.

– А что, если он заболеет или еще что-то? – спросила я, испытывая искреннее любопытство, и, прежде чем он успел ответить, продолжила: – У тебя есть мама?

Шэрон пихнула меня, и я поняла, что зашла слишком далеко. По лицу Иштиака пробежала тень.

– Была, но она умерла, – ровным голосом произнес он.

Я была потрясена и застыла как вкопанная. Такая вероятность мне даже в голову не приходила.

– Ой, прости… – Я знала, что все это надо произнести, хотя и не понимала, за что извиняюсь. Иштиак тоже остановился и прищурился.

– А к чему все эти вопросы? – В нем опять взыграла подозрительность.

– Простое любопытство, – честно ответила я. – Значит, вы живете вдвоем? А папа когда-нибудь оставляет тебя с другими людьми? С няней, с родственниками?

– Нет. Мы больше не общаемся с родственниками, – сказал Иштиак, и я увидела, как он закрывается, будто рольставни ползут вниз на окнах и двери магазина, исчезает внутри себя и опять становится обычным, тихим парнем.

– Ну а теперь у тебя есть мы, – мягко сказала Шэрон, дотрагиваясь до его руки.

Он посмотрел ей в глаза и после паузы заговорил, но так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать его:

– После смерти мамы мы всегда вместе. Мы называем себя Динамичным дуэтом. Ой! А вы же Необыкновенная парочка… – Кажется, это показалось ему забавным, и он рассмеялся так заразительно, что мы с Шэрон присоединились к нему – и тем самым прогнали напряжение.

То, что отец и сын стараются держаться друг друга, стало для меня открытием, однако оно не разочаровало меня. Это означало, что мистер Башир чист. Раз он постоянно в магазине или с сыном, он не может быть Потрошителем, и я очень надеялась, что это так. Мне нравился мистер Башир. Я поймала взгляд Шэрон, и мы улыбнулись друг другу: она думала о том же, что и я.

Я прошла чуть вперед, возглавляя наш путь в парк, и вскоре поняла, что Шэрон и Иштиак заняты разговором. Я попыталась прислушаться, но Шэрон, чей мелодичный голос всегда звучал очень четко, сейчас говорила с той же громкостью, что и бормочущий Иштиак. Кажется, ей не составило труда разговорить его, и их тихие голоса звучали фоном всю дорогу до парка, где мы оборудовали поле для крикета с помощью калиток, принесенных Иштиаком, и наших курток.

На самом деле «парк» был большой лужайкой, которая заслужила свое название благодаря шатким качелям и ржавой карусели, занимавшим небольшой клочок пространства. Границы лужайки были обозначены кучами мусора: пакетами из-под чипсов, банками и бесконечным количеством окурков, однако состояние газона было вполне подходящим для игры. Парк располагался между моим домом и домом Шэрон, поэтому мы часто играли здесь после того, как подружились. Мы до сих пор предпочитали парк магазинам и автобусным остановкам, где любили тусоваться девочки из нашего класса в надежде познакомиться с парнями. Во всяком случае, я думала, что Шэрон чувствует по отношению к парку то же, что и я.

Один матч превратился в серию из трех побед, а потом – из пяти. Я радостно бегала от одного края парка к другому, растеряв всю свою застенчивость в желании победить, и преисполнилась ликования, когда Иштиак сказал: «А ты и в самом деле умеешь играть». В какой-то момент я поняла, что мне весело. Осознание этого подкралось незаметно, словно подошло ко мне сзади и похлопало по плечу, а я обернулась и с удивлением обнаружила его там.

В конечном итоге, набегавшись и устав, мы сели есть на клетчатом пледе, который прихватили с собой. Мистер Башир устроил нам самое настоящее пиршество, которым не побрезговала бы и Знаменитая пятерка: сэндвичи с сыром, банки с разной газировкой и несколько видов чипсов. Иштиак выложил все это из пакета и последним достал фотоаппарат.

– Я люблю фотографировать, – сказал он, хотя в объяснении не было необходимости.

Я взяла фотоаппарат и стала осторожно разглядывать его. Мой опыт обращения с камерами ограничивался папиными «Бокс брауни»[8] и кинокамерой, которые он брал с собой в отпуск, когда мы еще были нормальной семьей. Мне запрещали прикасаться к ним. Когда мы возвращались домой из Файли или Скарборо, приморских городков на побережье Северного Йоркшира, куда мы обычно ездили, он требовал – хотя мы только что приехали и все отлично помнили, – чтобы мы смотрели немые фильмы о том, как забегаем в воду и выбегаем на пляж.

Фотоаппарат Иштиака представлял собой маленькую прямоугольную черную коробочку с красной кнопкой; по сравнению с ним папины камеры выглядели как из каменного века. Я спросила у Иштиака, можно ли мне сделать снимок, и он, кивнув, показал, как его держать. Я один раз щелкнула Шэрон и Иштиака, поймав их в тот момент, когда они хохотали. Потом через маленькое окошечко посмотрела на две фигуры вдали, двигавшиеся в нашу сторону. Иштиак проследил за тем, куда направлен фотоаппарат, резко выпрямился и напрягся, как животное, почуявшее запах.

Заметив его тревогу, я опустила фотоаппарат.

Две фигуры уже приблизились. Это были Нил и Ричард из нашего класса. Сейчас, вне обычной школьной обстановки, они выглядели по-другому. Более взрослыми. На обоих были зеленые нейлоновые куртки-бомберы, белые футболки, джинсы с отворотами и черные ботинки до щиколотки и на шнуровке. Они были одинаковыми, как солдаты в форме.

Во мне начал подниматься страх, словно в одно мгновение случился выброс прямо в руки и ноги сахара, который только что попал в наш организм вместе с едой.

Иштиак принялся быстро собирать крикетную амуницию; его движения были дергаными, напряженными.

«Но мы же знаем этих ребят, они нас не тронут», – хотелось мне сказать, однако почему-то слова собрались в комок в моем горле, и я не могла его проглотить.

– Куда это вы собираетесь?.. – заговорила Шэрон, но ее перебил Ричард, который был уже достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не повышая голос.

– Башир, что ты там ешь? Карри? Им воняет за милю, – сказал он, ухмыляясь.

– Ничего, – буркнул Иштиак, не поднимая головы, поэтому выражение его лица видно не было. Я поймала себя на том, что спокойно наблюдаю за происходящим, словно меня здесь нет. Неужели и Иштиак чувствует то же самое каждый раз?

Ричард переключил свое внимание на нас с Шэрон и сказал:

– Чего вы обе играете с ним? У вас что, друзей нет?

Шэрон встала.

– Он и есть наш друг, – почти выкрикнула она, подхватывая с травы плед и с каким-то ожесточением принимаясь складывать его.

– Оставь их. Они всего лишь девчонки, – сказал Нил, кладя руку на плечо Ричарда, но тот сбросил ее.

– Вам нельзя играть вместе, – сказал он голосом, в котором слышалась тихая угроза. – Это неподобающе. Вы должны держаться своих. – Он дернул подбородком в сторону Иштиака.

Мне стало интересно, откуда он взял слово «неподобающе»; потом я вспомнила, как мальчик, которого я знала по младшей школе, сидел рядом со мной с книгой. Я пристально посмотрела на Ричарда, пытаясь взглядом воззвать к тому мальчику.

– Кто сказал?

Я вздрогнула от удивления – это заговорил Иштиак. Он уже встал и расправил плечи, словно пытаясь сравняться с мальчишками в росте, но вместо этого подчеркивая свою худобу на фоне их крепких тел.

– Пошли, – сказала Шэрон, глядя на Нила, который кивком дал понять, что нам надо уходить. И мы пошли прочь.

Я оглянулась. Ричард не мигая смотрел на Шэрон, а Нил держал его за руку, причем так крепко, что у него побелели костяшки. Шэрон была красной как рак, но я вдруг сообразила, что это не румянец смущения или робости. Шэрон была в бешенстве. Мы быстро прошли через парк, и она обратилась к Иштиаку:

– И часто такое?

– Постоянно, – ответил он, пожимая плечами.

Чем дальше мы уходили от Нила и Ричарда, тем оживленнее становился наш разговор. Словно решив, что шум поглотит присутствие мальчишек, мы обсуждали, кто лучше играет в крикет и кто взял больше мечей. Я то и дело оборачивалась в надежде не увидеть их позади нас.

В магазине нас ждали банки с холодным вишневым лимонадом. Я опустошила свою так быстро, что начала икать; это настолько рассмешило Шэрон, что лимонад пошел у нее носом. Мистер Башир и Иштиак присоединились к нашему веселью, и мы вчетвером безудержно хохотали, пока у нас не заболело все тело.

* * *

Вечером, когда я пришла домой, в доме стояла тишина, и потертое коричневое кресло, в котором сидела мама, когда спускалась вниз, пустовало, поэтому вмятины, оставшиеся после нее на кожаной обивке, были хорошо видны. Где-то дребезжало окно, и это заострило мое внимание на том факте, что по дому гуляет холодный сквозняк.

Я обнаружила, что задняя дверь открыта. Маму усадили в нашем крохотном садике; она все еще была в ночной рубашке и, ежась от холода, невидяще смотрела вдаль. Я пригляделась к ее осунувшемуся лицу. До того как все случилось, то, что на моем лице кажется прямыми линиями, на мамином описывалось бы в одной из моих книг как «тонкие черты». Я знала, что мама обладала особой, хрупкой красотой; сейчас же она была просто тощей.

Ее загнанный взгляд встретился с моим, и я медленно подошла к ней, как приближаются к раненому животному. Я чувствовала, что снова исчезаю внутри себя, и это чувство напомнило мне то, что я ощутила сегодня в парке. Я как бы находилась в ярмарочной комнате смеха и наблюдала, как одна из версий меня произносит: «Давай» и помогает ей встать, поддерживая руками, но не моими, и говорит это тоном, каким говорила мама, когда я была расстроена. Добрым, но твердым. Эта версия меня умылась и приготовила тосты для нас обеих, и мама откусывала маленькие кусочки и медленно жевала. Я услышала, как говорю: «Хорошая девочка, хорошая девочка!», уговаривая доесть до конца, а потом, до того как папа и тетя Джин вернулись с работы, уложила ее в кровать, будто она была моим ребенком, а не я – ее.

Я не вернулась в себя и позже, когда в дверях моей комнаты появился папа, чтобы пожелать спокойной ночи. Я была готова рассказать ему все – и об инциденте в парке, и о маме, которую я нашла замерзающей в саду, – но потом вгляделась в его лицо и заметила серую усталость в морщинах вокруг его глаз.

– Спокойной ночи, папа, – вместо рассказа сказала я.

– Спокойной ночи.

* * *

На следующий день погода испортилась, и воздух наполнился запахом весеннего дождя. Было слишком мокро, чтобы заходить за Шэрон, поэтому я решила провести утро на диване с книжкой, папа отправился на склад доставки, где он был начальником, а тетя Джин – в Бюро по трудоустройству, где она работала. Я удивилась, увидев маму внизу, такой же, какой она была вчера. Мама молча сидела в своем кресле и смотрела телевизор с выключенным звуком, ее бледное лицо сливалось с бежевой ночнушкой.

Днем я редко бывала дома, поэтому стало интересно, так ли она проводит каждый день и бывает ли ей скучно, хотя «скучно бывает только скучным» – так говорила тетя Джин, когда я жаловалась на скуку. Я уже смутно помнила те времена, когда мама наполняла дом звуками – всегда играло радио, а она ему подпевала, – хотя прошло всего два года. От мысли, как же ей одиноко, у меня защипало глаза, а горло сдавил спазм. Мне захотелось дотронуться до нее, но она словно окружила себя невидимым силовым полем, как в «Докторе Кто». Мне было трудно это вынести. Я ощутила непреодолимое желание убраться подальше от этой печали.

Как только дождь перешел в легкую морось, я, мучимая угрызениями совести, накинула куртку с капюшоном и побежала к Шэрон. Они с мамой ели яблоки с сыром, а вокруг них на столе были разбросаны листы бумаги для рисования с рисунками, сделанными фломастерами. Приглядевшись, я увидела, что на них изображены одежда и украшения одной из женщин, что мы видели на фото на двери в жилую часть в магазине мистера Башира. Чтобы не мешать нам, Руби чмокнула каждую из нас в лоб, собрала тарелки и понесла их на кухню. Я с удовольствием вдохнула ее запах – выпечки и духов.

– А давай зайдем за Иштиаком? – предложила Шэрон.

Это озадачило меня:

– Но мы же вычеркнули мистера Башира из списка, ведь так? Он не Потрошитель. Он всегда в магазине, как говорит Иштиак. Зачем нам идти туда и снова встречаться с ним?

Шэрон вздохнула:

– Я не то имела в виду. Давай зайдем за ним, чтобы просто погулять вместе.

– О, – произнесла я, вникая в такой поворот событий. – А зачем?

Шэрон сдвинула брови, но продолжала улыбаться:

– Затем, что вчера с ним было здорово, мы много смеялись, а ты любишь крикет. И еще он милый. Между прочим, нам никто не запрещает веселиться.

Не впервые я задалась вопросом, не была ли Шэрон посвящена в какой-то жизненный секрет, к которому у меня нет доступа.

– Ладно, – неуверенно сказала я. – А потом мы можем вернуться к списку?

Шэрон кивнула, продолжая улыбаться.

– Даааааа, – сказала она в той манере, когда потакают маленькому ребенку.

Я толкнула ее.

– Ну ты и нахалка, – сказала я, и она толкнула меня в ответ. Мы расхохотались, пихая друг друга. – Пошли за Иштиаком.

* * *

Когда мы подошли к магазину, увидели листок бумаги, скотчем приклеенный к двери. Неровным почерком синей шариковой ручкой было написано: «Закрыто на уборку».

Мы заглянули в окно: мистер Башир на четвереньках драил щеткой пол, его остекленевший взгляд был направлен в никуда. Я осторожно постучала по стеклу.

– Мистер Башир, Иштиак выйдет погулять?

Он медленно поднялся на ноги и открыл дверь под звуки «Рокетмена», доносившиеся из магнитофона. Почему-то песня звучала скорбно и печально, под стать выражению его лица.

– Пройдите между домов и зайдите через заднюю дверь, – сказал мистер Башир и тут же захлопнул дверь.

Мы так и сделали, озадаченные его резкостью. Шэрон постучала в заднюю дверь, и на стук вышел Иштиак.

– Пойдешь гулять? – спросила она.

Он стоял в дверном проеме, и в этот момент солнце, на мгновение выглянувшее из-за туч, высветило дорожки его высохших слез.

– Что происходит, что случилось? – выпалила я, не в силах молчать.

– Кто-то бросил в магазин бутылку с мочой, – проговорил Иштиак, со стыдом опустив глаза. – Она разлилась повсюду.

Сначала я решила, что ослышалась. Но то, как громко охнула Шэрон, дало мне понять, что я все расслышала правильно. Мы обе стояли словно громом пораженные и с ужасом таращились на Иштиака. Мы, как в сказке, как будто обратились в камень.

– А зачем кому-то это делать? – спросила я дрожащим голосом. – Вы вызвали полицию?

Иштиак поднял на меня глаза, его лицо ничего не выражало. Он покачал головой.

– Сегодня я не пойду гулять, – сказал он и попытался закрыть дверь, но Шэрон не позволила, выставив вперед ногу. Иштиак устремил взгляд на ее белую туфельку, потом озадаченно посмотрел на нее.

– У тебя есть какие-нибудь настольные игры? Чтобы можно было поиграть? – спросила она так, будто предыдущей части разговора не было.

– У меня есть «Операция», – еще более озадаченно ответил он.

Мы с Шэрон переглянулись. «Операция» была самой популярной игрой в школе: игровое поле было в форме человека, и нужно было пинцетом вынимать кости; если кости касались краев, то раздавался дребезжащий звук.

– Ну, тогда давай поиграем у тебя, если на улицу ты не идешь, – сказала Шэрон с таким видом, будто это было самым логичным предложением.

Иштиак молчал, и я затаила дыхание, гадая, каким будет его ответ. Тут он пошире открыл дверь и впустил нас внутрь.

Пока Иштиак ходил в свою комнату за игрой, а Шэрон – в туалет, я осматривала убранство гостиной. Она была полна противоречий. Телевизор стоял на деревянных ящиках с названиями фруктов и овощей, отпечатанными на рейках, коричневая обивка на диване была потертой, а швы кое-где расползлись; зато в темном углу была свалена крикетная амуниция Иштиака, а рядом в качающиеся башни были сложены последние игры и книги, своими яркими расцветками резко контрастировавшие с унылыми и грязными стенами и полом. На самом верху лежала моя любимая игра «Керпланк»; я считала ее очень интересной, если учесть, что она была построена на балансе и вся конструкция могла рухнуть, если убрать одну соломинку. Оглядев всю комнату, я поняла, что тетя Джин заявила бы, что «этому дому не хватает женской руки».

Мы сели и начали играть. Я молчала; меня переполнял ужас перед тем, что случилось с Баширами, однако я не находила в себе сил выразить свои чувства, Шэрон же вела беседу, слова мерным потоком лились с ее губ. Наблюдая за тем, как Иштиак медленно выбирается из своей оболочки и включается в игру, я поняла, что необходимости что-либо говорить нет. Возможно, одного нашего присутствия здесь было достаточно. Но я не могла оставить все как есть. Только после второй партии в «Операцию» – первую выиграла я, хотя, подозреваю, Шэрон хотела дать выиграть Иштиаку, – я ляпнула: «Мне так жаль…» Иштиак, в этот момент пытавшийся вытащить часть плечевой кости пациента, подпрыгнул, и игровое поле громко зажужжало.

– Чего тебе жаль? Не ты же это сделала. – Кажется, он рассердился, что я опять подняла эту тему, и я принялась извиняться.

– Она имеет в виду, что ей жаль, что все это случилось, правда, красавица?

Я подняла голову и увидела мистера Башира в дверном проеме; в руке он держал тряпку, его лоб был покрыт испариной. Я кивнула.

– Так, кто хочет «Фонтан с шербетом»[9]? – с наигранным весельем спросил он, доставая из кармана фартука три желтых тубуса с торчащими из них лакричными палочками.

– Я хочу! – крикнули мы хором.

Протягивая тубус, мистер Башир взъерошил мне волосы, и я неожиданно для себя сглотнула комок в горле, подавляя всхлип.

Уже потом, когда мы, попрощавшись с Иштиаком, шли между домами, он вдруг окликнул нас:

– Хотите, завтра опять пойдем гулять? Папа говорит, что можно, если вы согласны.

– Да, – твердо ответила Шэрон настолько быстро, что я не успела даже рта раскрыть.

– Да, – повторила я за ней.

Кажется, мы становились друзьями.

Когда мы опять двинулись в путь, я увидела темный силуэт, который исчез на другом конце переулка, и тишину нарушил громкий топот ботинок. Кажется, кто-то за нами наблюдал…