Омар Башир смотрел вслед девочкам, а на его лицо уже вернулась привычная улыбка. Когда тяжелая дверь закрылась и колокольчик звякнул, он повернулся к приколотым к двери поблекшим фотографиям. Одна фотография, которую он любил и в той же мере избегал, одновременно и притягивала его, и отталкивала.

Это был обязательный портрет, сделанный для того, чтобы отправить домой в качестве доказательства их успеха и процветания после того, как они уехали от семьи. Тогда его волосы еще были черны – без соли, которая появилась сейчас, – и он очень неуютно чувствовал себя перед фотоаппаратом, хотя, когда стоял там, в центре Брэдфорда, одетый в транспортную форму, на его лице отражалось облегчение.

Как все молодые и крепкие мужчины из его деревни, он пошел работать на фабрику. Вскоре стал искать спасение от изнурительной, монотонной работы и нашел столь желанное место водителя автобуса, главным образом благодаря тому, что быстро выучил язык; его любовь к словам и книгам неожиданно принесла ему пользу в новой жизни. Облегчение он испытывал потому, что теперь Ризвана смогла приехать к нему гораздо раньше, чем он надеялся. На фотографии она была рядом с ним и смотрела на него, улыбающаяся и спокойная по контрасту с ним, таким чопорным и официальным. Она была прекрасна в бирюзовых шароварах.

Как всегда, скорбь налетела неожиданно, как удар под дых, и заставила его привалиться к прилавку. Когда боль утихла, он выпрямился, покачал головой и прошел в заднюю часть дома в поисках Иштиака. Сын повернулся к нему, и его темные глаза так напомнили глаза Ризваны, что у Омара перехватило дыхание.

– Пап, ты в порядке? – спросил Иштиак, в его тихом голосе отчетливо слышалось беспокойство.

– Конечно, – ответил он, наклоняясь над спинкой дивана, чтобы потрепать сына по голове.

Иштиак сосредоточился на мультике, что он смотрел, а Омар продолжил разглядывать его. Сын такой чувствительный, он постоянно переживает за него… Его часто изумляет собственная глубокая любовь к сыну, и ему трудно найти баланс между стремлением защитить мальчика и той свободой, которую они с Ризваной хотели ему дать.

– Будь осторожен на улице.

Иштиак обернулся, удивленный серьезным тоном отца.

– Там опять те парни, грубого вида, коротко стриженные…

Иштиак кивнул, успокоившись.

* * *

Остальная часть утра прошла за прилавком. Омар обслуживал покупателей и принимал товар; когда магазин пустовал, из магнитофона громко звучала «Прощай, желтая мощеная дорога». Когда они только переехали сюда, он все удивлялся, какой обыденной была здесь жизнь. Именно такой, какая нужна; ее успокаивающий, гипнотический ритм, когда одни и те же люди в одно и то же время покупали одни и те же товары, и помог ему пережить первые дни утраты.

Так как после полудня все было тихо, Омар пересортировал товары на полках и прибрался. В это время дня из завсегдатаев приходил только один покупатель, Брайан, молодой человек, живший через две улицы вместе с матерью, Валери, которая работала на фарфоровой фабрике. Она со своими подружками составила бы мощную конкуренцию кумушкам из Брэдфорда: они знали всё о каждом шаге жителей района. Омар часто гадал, не потому ли Брайан молчалив, что дома ему никогда не удается вставить в разговор словечко и у него атрофировались голосовые связки.

Омар подозревал, что Брайан предпочитает приходить именно в это время, так как знает, что в магазине будет пусто. Он иногда видел, как молодой человек в промасленном синем комбинезоне и желтой шапке с помпоном стоит снаружи и наблюдает за магазином, вероятно ожидая, когда все выйдут. Со временем Омар понял, что Брайан всячески избегает зрительного контакта, поэтому он собрал заказ – блок сигарет «Мэйфер» и экземпляр «Йоркшир кроникл» – и оставил его на прилавке.

Колокольчик на двери звякнул, возвещая о приходе Брайана, и Омар сделал то, что делал всегда: уменьшил громкость магнитофона. Он уже давно успел заметить, что Брайан морщится, когда музыка звучит громко, и приподнимает плечи, как бы пытаясь закрыть уши. Омар занялся товарами на полках, подавив желание поболтать, а Брайан взял свой заказ и оставил точную сумму мелочью; единственным признаком того, что он вообще побывал в магазине, был щелчок закрывшейся за ним двери.

Однажды за заказом Брайана приходила Валери, и перед уходом она угрюмо поблагодарила Омара за то, что он «присматривает за моим мальчиком». То был первый раз, когда она вообще заговорила с ним, если не считать пары слов при оплате, и это стало для него сигналом, что его приняли в этом районе, хотя он и сомневался, хочет этого или нет. С тех пор Валери приводила в магазин своих подружек и часто заводила беседу, всегда спрашивая про Иштиака.

Несколько часов спустя за дверью в дом замаячила голова Иштиака – ежедневное напоминание о том, что пора закрывать магазин и пить чай. Когда Ризвана заболела, она, не желая выдавать свои секретные рецепты крутившимся вокруг нее женщинам, настояла, несмотря на его протесты, чтобы он научился готовить любимые блюда их сына. Омар молча благодарил ее за это каждый день, зная, что привычная еда действует на мальчика успокаивающе.

Кивнув, он отправил Иштиака забрать с улицы стойку с газетами, а сам стал закрывать магазин. Неожиданно раздался сдавленный крик. Омар тут же подумал о стриженых мальчишках и выбежал наружу; увидев то, что было написано на стенах их дома, он зажал рукой рот, чтобы сдержать вопль. В глазах Иштиака стояли слезы. Омар знал, что сын достаточно взрослый, чтобы противостоять подобным вещам, помнить о них и хранить в сердце. Сам он сталкивался с этим всю свою жизнь.

– Пап, так не может продолжаться, – сказал Иштиак, и слова упрека, хоть и тихие, но резкие, ранили Омара так глубоко, что он даже поморщился, как будто они пропороли кожу.

– Не все такие, сынок, – ответил он. – Это всего лишь стайка невежд, которые кричат громче остальных. В последнее время дела обстоят лучше, правда?

Он, конечно, понимал, что это отчаянная попытка успокоить сына. Или это отчаянная попытка успокоить самого себя? Омар вдруг засомневался, и его плечи поникли; он почувствовал себя измотанным той борьбой, что вел каждый день после смерти Ризваны.

– Пап, ты говоришь это каждый раз. И нет, дела лучше не стали. – Произнося это едва ли не шепотом, Иштиак смотрел на свои ботинки.

От внимания Омара не укрылось, что сын часто возвращается домой с царапинами и синяками и на все вопросы об их происхождении отвечает пожатием плеч и «не знаю». В какой-то момент Омар сделал то, против чего Иштиак категорически возражал: пошел в школу, дабы лицом к лицу обсудить травмы сына. После того как все разошлись, он оказался в душной учительской напротив учителя своего сына и вдыхал застоявшийся сигаретный дым и запах кофе. Его стул был ниже того, на котором сидел учитель, и он гадал, не сделано ли это намеренно.

Мистер Уэр, высокий и импозантный, все время на что-то отвлекался и явно горел желанием поскорее от него отделаться.

– Если Иштиак не рассказывает, что с ним случилось, я не понимаю, что мы можем с этим сделать. Как можно утверждать, что это случилось в школе или вообще имеет отношение к школе? Знаю, вам, должно быть, сложно присматривать за сыном, учитывая вашу… ситуацию.

Слово «ситуация» было произнесено с неприязнью, которая позабавила Омара. Его ситуация состоит в том, что он вдовствующий отец и должен работать. Да, было бы лучше, если б у Иштиака была мама, живая и имеющая возможность проводить с ним время, но едва ли это то, чего надо стыдиться. Омар смотрел на учителя, ожидая, когда возникнет зрительный контакт, а потом сказал:

– Я хотел бы, чтобы вы пояснили, что именно подразумеваете под этим.

Он получил удовольствие, наблюдая, как изворачивается учитель; у него возникло ощущение, что этот человек не привык к тому, чтобы ему бросали вызов таким вот образом. Однако, несмотря ни на что, он ушел из школы без какого-либо результата. Пока Иштиак не скажет, кто нанес ему травмы, никакого разбирательства не будет. Омар был отчасти разгневан и отчасти горд тем, что сын не выдал их имена. Каждый раз, когда Омар нажимал на него, а делал он это часто, пробуя разные стратегии, от ласки и задушевной беседы до гнева и угроз, Иштиак говорил ему: «Пап, все станет только хуже, если ты будешь заступаться за меня. Я сам это решу». Его сын все больше походил на свою мать. Ризвану невозможно было сдвинуть с места, если она принимала решение.

– Пап… – Омара вернули в настоящее. – Может, нам и не надо было переезжать сюда…

Слова были твердыми и четкими, хотя и сказаны были тихо. Омар буквально физически ощутил каждое слово и едва не закрылся от них руками. Он всмотрелся в сына. Его спокойствие вибрировало эмоциями, и источник этих эмоций был так глубоко, что казалось, будто от них сотрясается весь магазин.

– Сынок, ты еще не родился, когда мы переехали сюда, – сказал Омар так же тихо, как Иштиак, – поэтому не знаешь, как тяжело было в Брэдфорде, как нас с твоей мамой постоянно мучили сомнения, что мы не приживемся здесь. Не знаю, что мы сделали, но со временем Брэдфорд стал для нас домом. – Он был вынужден замолчать, так как на него нахлынули воспоминания: их маленький домик в Брэдфорде, который Ризвана превратила в очень красивое жилище, как же они гордились им, как были счастливы, когда родился Иштиак… – Это место тоже станет домом. Обязательно, – закончил он, пытаясь вложить в интонацию уверенность, которую совсем не чувствовал.

Лицо Иштиака смягчилось.

– Ладно, пап, – сказал он.

Хотя сын и успокоился, Омар знал, что разговор не окончен, что, вероятно, он никогда не будет закончен, – и вдруг ощутил страшную усталость. Положив руку на плечо сына, он повел его внутрь.

Тем же вечером, когда мальчик уже ушел спать, Омар сидел у окна в кресле с потертой обивкой и выпирающими пружинами и испытывал запоздалый гнев такой силы, что его трясло. Он представлял, что сделал бы с людьми, которые написали такие вещи на стенах и причинили боль его сыну. Это была та самая ярость, которая часто овладевала им в вечерних сумерках и которая была одной из многих причин, вынуждавших его усердно трудиться днем. Ведь днем он не мог выпустить ее наружу.

«Нашему сыну нужен рядом хотя бы один родитель, – говорила ему Ризвана. – Как ты думаешь, что бывает, если таких, как мы, арестовывают в этой стране?»

Она вытянула из него обещание, что он никогда не будет физически давать сдачи, ради Иштиака. А он – человек слова…

Когда снаружи раздался шум, Омар вскочил, подгоняемый гневом и адреналином, и, отодвинув оранжевую нейлоновую штору, выглянул в окно сквозь выцветшую бежевую гардину в поисках стриженых парней. Всматриваясь в темный переулок и задворки обшарпанных крошечных таунхаусов, он понял, что все это очень похоже на Брэдфорд. У него в голове зазвучал голос Масуда, брата Ризваны, который, когда Омар объявил, что они переезжают сюда, подальше от друзей и семьи, сказал: «Нельзя убежать от горя, брат». Когда магазин выставили для аренды, Омар счел это знаком и настоял на своем, несмотря на предупреждения Масуда о том, что «будет не как в Брэдфорде». Масуд имел в виду, что здесь будет мало смуглых лиц. Омар же очень хотел начать новую жизнь подальше от напоминаний о последних месяцах Ризваны и, если честно, подальше от ее родственников – которые все приехали сюда вслед за ней – с их прилипчивостью. Он не желал жить среди тех, кто рос вместе с ней, был похож на нее или использовал те же выражения.

И они переехали в этот город, где негласное разделение улиц означало, что они и в самом деле стали единственными со смуглыми лицами. Если б они поселились на другой улице, в полумиле отсюда, то окунулись бы в новое, хотя и поменьше, сообщество друзей, но тогда это означало бы, что кто-то опять стал бы вмешиваться в их жизнь, а он не терпел, когда ему указывали, как воспитывать собственного сына, это право было только у Ризваны. Ему надо бы благодарить ее за то, что после объявления диагноза они вели бесконечные беседы, обсуждая, как он должен действовать во всем, начиная с языка – предполагалось, с Иштиаком он будет говорить и на урду, и на английском, – и заканчивая женитьбой и возможной карьерой их сына; и приходили к одинаковому мнению, что подход во всем должен быть один: не давить на него, иначе он будет сопротивляться. В чьем-то еще мнении Омар не нуждался.

Вскоре после того, как она умерла, ему стали недвусмысленно намекать на то, что он должен как можно скорее жениться, и указывать, как воспитывать Иштиака. Родственники Ризваны приводили свои доводы вплоть до того дня, когда они уехали, однако он держался стойко. Ризвана хотела свободы и возможностей для их мальчика и внушила ему, что он обязан позаботиться о том, чтобы у мальчика эти свобода и возможности были.

«Мы мусульмане, – заявлял Масуд. – Наш долг – заботиться друг о друге».

«Да, – отвечал ему Омар, – и я забочусь о своем сыне. Разве это не считается?»

А не был ли он эгоистом, спросил он себя. Человека, который честно ответил бы ему на этот вопрос, на свете уже не было.