После каникул я увиделась с Иштиаком уже в школе. В первый день нового семестра я шла по главному коридору и была погружена в книгу – я недавно начала читать «Джейн Эйр». Мы едва не столкнулись, и оба вздрогнули и уставились друг на друга. Я пропустила момент, когда можно было дать понять, что я узнала его, но вместо этого пошла дальше как ни в чем не бывало. Опустила взгляд в книгу – и тут обнаружила, что у меня дрожат руки. Почему я с ним не поздоровалась? Не признала нашу дружбу?
Я пыталась сосредоточиться на тексте, но не могла разобрать ни слова; в животе у меня заворочалось тошнотворное чувство вины. Я оглянулась, собираясь окликнуть его, но он уже зашел в класс, и тишина коридора уже стала вытесняться шумом, так как ребята возвращались с перемены в классы. Я подумала было побежать за ним, сказать, что я не знаю, почему не поздоровалась с ним. Что я очень сожалею. Но я ничего этого не сделала. Вместо этого повернулась и посмотрела на тех, кто был передо мной.
Три девочки постарше, очень красивые, стояли, почти касаясь головами; на их губах была одинаковая розовая помада, у всех были идентичные прически. Рядом стояла еще одна девочка по имени Дженис, которую я знала плохо; на ней были носки в гармошку и стоптанные туфли. Как и я, она практически не существовала для девочек вроде тех. От нее пахло так, будто она давно не мылась, и все обзывали ее Четырехглазой из-за бледно-голубых очков, купленных на ваучер Минздрава и замотанных пластырем у дужки; зато все экзамены по математике она сдавала на отлично.
Одна из тех девочек подняла голову и увидела, что Дженис наблюдает за ними. Она прищурилась, и я откуда-то поняла, что сейчас случится что-то настолько плохое, что лучше оставаться невидимой. Я жалела, что рядом нет Шэрон. Она умела сглаживать подобные ситуации. Она была достаточно красивой, чтобы привлекать внимание популярных девчонок, и достаточно странненькой, чтобы иметь такую подругу, как я. Не сводя взгляда с Дженис, та девочка пихнула своих подруг, и все три вытянули вперед шеи, как птицы, нацелившиеся на червяка. Они начали перешептываться, обсуждая ее, потом замолчали, но результатом этого стало заплаканное лицо Дженис.
Я все стояла, словно приросла к месту. Тут в коридор влетели четверо школьных хулиганов; они бежали, размахивая своими рюкзаками, а школьные красавицы визжали и прижимались к стене. Один из мальчишек грубо оттолкнул с дороги Дженис, и красавицы захихикали, когда ее юбка задралась, выставив на всеобщее обозрение трусики того самого серого цвета, который когда-то был белым.
И это пробудило одно из моих самых болезненных воспоминаний. Однажды летом – я тогда училась в младшей школе, – еще до того как мы с Шэрон подружились, мы с мамой и папой поехали в отпуск в Файли. Там познакомились с семьей из нашего города; у них была дочь моего возраста, ее звали Джоанна. Я боготворила ее. Она была почти аристократкой, полностью выговаривала все слова и не использовала характерные для Йоркшира словечки типа «дитенок», «деваха» или «любо», как это делали все мы. Она казалась мне принцессой. Весь отпуск мы строили песчаные замки и исследовали пристань Кобл.
Когда мы после отпуска увиделись с ней в школе, я бросилась к ней, горя желанием поделиться новостями. Она посмотрела на меня, кивнула, отвернулась и подошла к своей подружке. С тех пор я перестала для нее существовать. Тогда я впервые осознала, что у меня нет того, что нужно, чтобы влиться в коллектив. Я была тем, с кем нельзя открыто дружить. Мне было ужасно больно, как будто меня оттаскали за волосы или отхлестали по лицу, и я испытала облегчение, когда она перешла в местную гимназию, а не в обычную школу, как я.
Отпрянув, чтобы не оказаться на пути у мальчишек, я задалась вопросом, откуда взялись такие правила. Правила, в которых говорится, что красивые девочки не общаются с бедными или умными. Правила, в которых говорится, что мальчики и девочки не могут быть друзьями и тем более что белые девочки, как мы с Шэрон, не могут дружить со смуглыми мальчиками, как Иштиак. Я не могла понять, как впитала в себя все эти правила и почему продолжаю подчиняться им. Коридор опустел, а я все стояла и прислушивалась к звуку голосов и скрежету стульев по деревянному полу. Наконец я пошла на свой первый урок и села за свою парту, рядом с Шэрон. Тошнотворное чувство вины так и осталось со мной.
Во всегда холодных классах Бишопфилдской средней школы рядами стояли деревянные парты со сколами и потертостями от многолетнего использования и с именами, выцарапанными циркулем. Для собраний имелся актовый зал с деревянным полом, где пахло антисептиком и по́том, игровая площадка представляла собой неухоженную лужайку. Туалетный блок был снаружи, и наши голоса эхом разносились по нему; каждый раз, когда надо было воспользоваться туалетом, нас охватывала дрожь. Школа очень напоминала мне ту, что описывалась в «Джейн Эйр». Школа была построена в викторианские времена, если верить историческим плакатам, развешанным у входа. Похоже, с тех пор мало что изменилось, но я могла представить, что когда-то здесь учились дети из более обеспеченных семей, чем сейчас.
То был первый день семестра после каникул, и казалось, что все тридцать человек нашего класса нервничают, теребят форменные воротнички и жалеют о том, что нам запрещено снимать джемперы. В тот момент мы проходили историю промышленной революции, рассказывая вымышленные истории от лица заводских рабочих Западного райдинга[10], одной из исторических областей Йоркшира. В этом не было ничего увлекательного, и всем нам хотелось домой. В дальнем конце класса началась тихая потасовка. Все обернулись, желая посмотреть, и я мысленно вздохнула. Подозреваемыми, как всегда, были те же, Нил Каллахан и Ричард Карлтон. Гул голосов резко усилился.
– Итак, – сказал мистер Уэр, в его тоне явственно звучало предупреждение, – всем замолчать. Руки за голову. – Чтобы волна выполнения приказа дошла до конца класса, потребовалось больше времени, чем обычно; в конечном итоге мистер Уэр встал из-за стола и сурово посмотрел на нас сверху вниз, ощетинив усы. – Хватит, – сказал он. Стальные нотки в его голосе вынудили самых заядлых хулиганов класса прекратить свои шалости. – Вы только что заработали себе дополнительное домашнее задание. Я хочу, чтобы вы нашли какую-нибудь историю о местной фабрике. Можете спросить у родителей, можете сходить в библиотеку, но я хочу, чтобы история была написана и сопровождалась иллюстрациями. Сдать задание вы должны к концу следующей недели.
Хотя я и поучаствовала в коллективном стенании, послужившем ответом на это объявление, в глубине души я была довольна. Мне нравилось делать домашние задания. К тому же я знала немало о фабрике, так как женщины нашей семьи там работали. У тети Джин, которая работала в шумных цехах с четырнадцати лет, были проблемы со слухом. Самым употребляемым среди женщин нашей семьи было слово «А?», а тетя Джин разговаривала криком.
– Если я услышу от кого-нибудь из вас еще один стон, я дам вам повод для новых, – сказал мистер Уэр, и на класс опустилась гробовая тишина.
Я попыталась сосредоточиться на работе, но меня отвлекла мысль, осенившая меня, когда я смотрела в сердитое лицо мистера Уэра.
Недавно в одной газете была статья, ее сопровождала подборка фотографий Потрошителя; еще в ней говорилось, что у него усы как у Джейсона Кинга[11]. Еще там описывались возможные характерные черты человека, которого разыскивает полиция: он может быть «озлоблен» на женщин, сообщалось в газете. Более озлобленного человека с усами, чем мистер Уэр, я в жизни не встречала.
Большинство учителей преподавали в Бишопфилде практически вечно; что до мистера Уэра, то он пришел в школу недавно, года два назад, откуда-то переехав в наш город. Как и с мистером Баширом, этот факт превращал его в подозреваемого: он был «не с нашего района». И не только это, но еще и то, что за такое короткое время он приобрел устрашающую репутацию. Мистер Уэр был ростом шесть футов и два дюйма[12], имея атлетическое телосложение человека, не чуравшегося штанги.
Как только он повернулся к нам спиной и стал писать на доске, я пихнула Шэрон и посмотрела на нее расширившимися глазами. Она ответила мне точно таким же взглядом. У нее явно были те же мысли, что у меня. Когда урок закончился, мы поспешили на игровую площадку и нашли там укромный уголок в тени большого дуба.
– Мистер Уэр! – сказала я. А Шэрон одновременно со мной произнесла: – Фабрика!
Мы обе замерли, уставившись друг на друга.
– Что ты сказала?
– Фабрика, – выпалила она. – Это же идеальное место.
Мы еще раньше решили, что нам нужно искать не только подозрительных людей, но и места, где Потрошитель мог бы прятать тела. Мои ночные изыскания выявили, что одну из жертв Потрошителя – Джейн Макдональд – дети обнаружили рядом с детским игровым городком. Другая жертва – Айвонн Пирсон – была спрятана на пустыре в Брэдфорде; прохожий заметил ее руку, которая торчала из-под скамейки, и подумал, что это манекен. Мы пришли к выводу, что если найдем подобные места, то, возможно, найдем и его. В нашем городе было полно заброшенных фабричных зданий – остатков некогда процветающей отрасли. Шэрон была права: они идеальное место, чтобы спрятать тело.
– Что ты говорила? Насчет мистера Уэра? – спросила она.
Некоторое время назад я вырезала из газеты заметку, в которой Потрошитель описывался как озлобленный на женщин, и засунула ее в блокнот, к нашему списку. Я достала из сумки и то и другое, и из блокнота выпала еще одна статья. В ней было о четырех детях первой жертвы Потрошителя, Вильмы Макканн. Мы читали ее вместе. Молча. Читая, я чувствовала, как у меня сжимается горло, и закашлялась, но кашель перешел в сдавленный всхлип. Когда я посмотрела на Шэрон, у нее по щекам тоже текли слезы.
– Почему ты плачешь? – спросила она с дрожащей улыбкой.
В рассказе о тех, кто остался сиротами, было нечто такое, от чего у меня щемило сердце. Мне хотелось сказать: «По женщинам, которые погибли, и по людям, которые их любили», но слова скрутились в узел, поэтому я просто пожала плечами, и она кивнула в ответ.
Потом я добавила в список «Мистер Уэр» и «Фабрика».
2. Мистер Уэр
У него есть усы.
У него темные волосы.
Он постоянно злится.
Он не из нашего района.
3. Фабрика
Мрачная и жуткая.
Отличное место, чтобы спрятать тело.
Там есть привидения?