Это произошло после первой годовщины несчастного случая. Вот так я называла это мысленно. Назвать это так, как было в реальности, у меня не хватало духу. Мы нешумно отпраздновали Рождество, хотя угрызения совести за приятное времяпрепровождение и подарки то и дело похлопывали меня по плечу, напоминая о том, что я утратила. В эти мгновения я начинала разговаривать с Шэрон, рассказывать ей о своей жизни день за днем и о том, как скучаю по ней.

Мы так и не переехали. Тетя Джин продолжала жить с нами, и в тот день в начале января папа трудился в большой комнате, оборудуя полки для ее книг. Я слышала, как он чертыхался, когда попадал молотком по руке, и как тихо бубнит телевизор. Мама что-то пекла, а тетя Джин наносила «визиты» различным людям, которых теперь, когда отпала необходимость заботиться о нас, она опекала. А таких людей в нашем городе было много – к примеру, Руби, Валери, а потом, когда Хелен и мистер Башир стали встречаться, к этим людям присоединился и Артур. Хелен и мистер Башир рассказывали мне, что пытаются вовлечь в свои дела Артура, но тот отказывается, утверждая, что «вам, молодым, нужно время на себя». Я была в своей комнате и замерла на мгновение, чтобы послушать такие уютные и обыденные звуки дома. Прошло какое-то время, прежде чем я снова стала замечать их, осознала, что нормальная жизнь продолжается даже перед лицом невосполнимой утраты.

В годовщину Руби отдала мне кое-какие вещи Шэрон, и сейчас я их разбирала. Я думала, Руби будет осуждать меня за то, что случилось, но вместо этого она, кажется, желала мне счастья. В окружении вещей Шэрон я чувствовала себя ближе к ней, а когда поднесла к носу состарившуюся Холли Хобби – единственную реликвию, оставшуюся от девочки, с которой я когда-то познакомилась, – представила, что ощущаю ее запах, смесь спрея для тела «Импульс» и мыла «Империал», хотя на самом деле это было невозможно, прошло слишком много времени. Я посмотрела в свой новый список. Он помогал мне удерживать ее рядом с собой и становиться как можно больше похожей на нее.

Снизу раздался торжествующий возглас:

– Господи, радость-то какая! Поймали-таки этого мерзавца…

Мы с мамой присоединились к папе, который с молотком в руке смотрел в телевизор. На фоне фотографии мужчины с темными волосами, темными глазами и усами комментатор зачитывал новость:

– «Второго января полицейские констебли из отделения полиции Южного Йоркшира проводили плановую проверку транспортных средств в районе „красных фонарей“ Шеффилда и остановили машину с фальшивыми номерными знаками. В машине находилась женщина. Водитель машины, Питер Сатклифф, был задержан. Во время допроса в полиции он дал признательные показания, и ему было предъявлено обвинение в убийстве тринадцати женщин».

Когда комментатор замолчал, я сообразила, что папа стоит как громом пораженный и продолжает смотреть в экран.

– Пап, в чем дело?

– Я его знаю, – сказал папа дрогнувшим голосом. – Черт побери, я знаю его. Он работал у нас. Я видел его каждый божий день… – Он в ошеломлении опустился на стул. – Он наблюдал за всей этой историей с Джимом и ничем не выдал себя.

Я заплакала:

– Ты знал его все это время, а мы так его и не поймали, и теперь Шэрон нет, и во всем только моя вина…

Я горько рыдала, и мама обняла меня и прижала к себе.

– Ш-ш, Мив… Все хорошо, все хорошо…

Папа выключил телевизор и включил радио, а мама гладила меня по голове. У нее дрожали руки. Мы с мамой сели на диван, и она принялась медленно укачивать меня, тихо напевая. Я поняла, что по радио Джонни Кэш поет «Ты мое солнышко».

– Прости меня, Шэрон, – прошептала я. Подумала о Брайане и прочитала короткую молитву за него.

Папа смотрел на нас. Я видела, что его глаза наполнились слезами, когда он сказал маме:

– Думаю, пора.

– Да, пора, – ответила мама.

Папа выключил радио и сел рядом с нами. Я легла к маме на колени, мое сердце громко стучало.

– Мив, солнышко, нам надо кое-что тебе сказать… – начал он.

Мама судорожно втянула в себя воздух и, гладя меня по голове одной рукой, другой накрыла руку папы.

– Нет, Остин, я сама. – Она помолчала, выпрямив спину. – Ты знаешь, как мне было плохо все это время.

– Да, – прошептала я.

– М-да… Со мной кое-что случилось. Нечто… нечто очень болезненное.

Она снова сделала глубокий вдох, а папа взял ее руку в свои. Когда мама заговорила, ее речь зазвучала отрывисто:

– Кажется, все было вчера, но на самом деле миновало много лет, я думаю. Я пошла к своим друзьям всего лишь поиграть в лото. В тот раз я впервые ушла из дома надолго, вечером и одна, без тебя и твоего папы. Еще я выпила – правда, немного, но все равно захмелела. Наверное, потому, что долгое время вообще не пила алкоголь. Когда настала пора идти домой, я решила пройтись пешком, ну, чтобы проветриться. И. В общем. На меня напали.

Мы сидели в тишине, пока я осознавала сказанное и вслушивалась в дыхание мамы; мое сердце билось все так же громко, но в ритме с маминым. Я чувствовала это через ее колени, через ее руку.

– Я убежала. Но только после всего. А потом, когда добралась до дома… ну, ты знаешь, что произошло на следующий день.

– Но почему?

– Я чувствовала, что это моя вина. Что я не должна была уходить. Что я не должна была пить. Что я не должна была идти ночью пешком, – сказала мама. – Потом, когда увидела, как полиция отзывается о женщинах, на которых нападал Потрошитель, и услышала, как все думают, будто эти женщины сами виноваты, я поняла, что не смогу заявить о нападении.

Я внезапно осознала, что из этого следует.

– Это… это был он? – выдохнула я.

– Не знаю, солнышко, – сказала она. – Я знаю только то, что во всем винила себя. И чем сильнее винила, тем глубже уходила в себя. Когда же поняла, что не могу говорить об этом, я вообще перестала разговаривать. – Мама помолчала, глядя на меня; она искала в моем лице то, что я не знала, как выразить словами. – Я не рассчитываю, солнышко, что ты все поймешь правильно, – наконец сказала она, – но мы с твоим папой… мы решили, что обязаны рассказать тебе. Объяснить. Тебе пришлось тяжело.

Я крепко прижалась к ней, вжалась в нее, словно срастаясь. Став единым целым, мы будем сильнее. В душе я понимала гораздо больше, чем она предполагала.

– Ты думаешь, в этом была моя вина? – тихо спросила мама.

Я подскочила:

– Нет!

– Тогда ты понимаешь, Мив, что в гибели Шэрон твоей вины тоже нет. Виноват человек, напавший на меня, а в случае с Шэрон – мальчик, который набросился на нее.

Я кивнула. Сквозь дымку скорби забрезжило понимание. Я подумала о Шэрон. О ее верности тем, кого она любила. О ее праведном гневе и о том, как она прямолинейно его выражала. О том, как помогала мне со списком, потому что любила меня и желала мне счастья. Я подумала обо всем этом и о том, что записала о ней в моем новом списке, – и поняла, что хочу добиться большего, стать лучше. Может, мама и права. Может, никакой моей вины нет, может, у меня и получится стать хорошим человеком…

Несколько часов спустя, к тому моменту, когда зазвонил телефон, я опять была в своей комнате.

– Мив, – услышала я снизу, – это тебя. Это Пол.

Я сбежала вниз и схватила трубку. Стоя в коридоре, я внезапно засмущалась говорить с ним, когда мама и папа рядом. У телефона был длинный провод, поэтому я взяла аппарат и потащила его к лестнице в попытке найти уединение. Папа улыбнулся мне, подмигнул и закрыл дверь.

– Здоро́во! – сказал Пол. Он уже стал самым настоящим йоркширцем, избавившись от напыщенности ученика частной школы.

– Здоро́во, – сказала я, вслушиваясь в грохот и треск на заднем фоне.

– Извини за шум, – продолжил он. Пол и Иштиак создали музыкальную группу. Теперь наши разговоры вращались вокруг их амбициозного стремления попасть в «Топ–40». Дружба мальчиков напоминала мне о лучших моментах нашей с Шэрон дружбы.

– Иш репетирует соло на ударных, хотя я сомневаюсь, что мистер Башир рад этому – он и так сердится на нас за то, что мы не исполняем песни Элтона Джона.

Я засмеялась, представляя это. К новому магазину примыкал гараж, где мальчики и репетировали, и мистер Башир часто качал головой и закатывал глаза, но никогда не мешал им.

– Передай ему от меня привет.

– Передам. Кстати, я звоню, чтобы сказать: ты нужна нам для вокала. После окончания суда.

Судьба Ричарда стала жутким отголоском судьбы мальчиков, причастных к смерти Джона Харриса, – ему было предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве. Скоро должен был начаться судебный процесс, и мы были свидетелями. Детектив-сержант Листер сказал, что присмотрит за нами. Слушания должны были состояться в том же суде, где был осужден дядя Реймонд и где предстояло рассматривать дело мистера Эндрюса. В том, что мы пусть и не нашли Потрошителя, но помогли привлечь к ответственности мистера Эндрюса и дядю Реймонда, было хоть какое-то утешение.

– Ты придешь в субботу? Можно я зайду за тобой? – сказал Пол.

– Конечно можно, – ответила я, краснея.

* * *

В первую субботу каждого месяца все мы приходили к Валери Локвуд на чай. Мы – это группа людей, потерявших кого-то, хотя мы никогда так себя не называли; мы вообще никак себя не называли, просто однажды стали собираться. Начало положили мистер Башир и Валери, и в их обязанность входило угощение. Забавно было видеть, как самса и сэндвичи с тушенкой соседствуют на серванте Валери с магнитофоном мистера Башира, который приносил его специально, чтобы слушать песни Элтона Джона, пока все едят. Хотя встречи проходили в доме Валери, главенствовал на них мистер Башир, и мы с радостью следовали за ним. Мы все приносили фотографии тех, кого потеряли, и сувениры, связанные с ними, делились своими воспоминаниями и чувствами к ним. «Кучка потерянных душ», – назвала нас тетя Джин. Сама она никогда не приходила.

В то субботнее утро Пол зашел за мной рано, и мы, держась за руки, двинулись к Торнклифф-роуд. Артур всегда пихал меня локтем, когда видел нас вместе. «Любовь – это мечта юных», – говорил он, и мы с Полом краснели; мы и так часто краснеем. Дверь Валери уже была открыта, и из дома доносились голоса людей и звяканье посуды. Собрались те же, что и обычно: Валери и мистер Башир, Хелен – я стала называть ее по имени и на «ты», – Иштиак, Руби, мистер Уэр (он никогда ничего не рассказывал, но сильно отличался от того учителя, которого я знала, став печальнее и мягче, наверное), Артур и Джим. Иногда людей приходило больше, чем имелось стульев, и тогда мистер Башир шел к Артуру и приносил оттуда раскладные стулья.

После всех «здравствуйте» и «здоро́во» мы заняли свои места в тесной большой комнате. Люди сидели на всем, на чем можно было сидеть, от потрепанного дивана до кухонных стульев и вязаного крючком пуфа, который облюбовал мистер Башир. Мы – Пол, Иштиак и я – расположились на полу, застланном ковровым покрытием с завитушками. Иштиак двумя ложками, которые взял со стола с угощением, на коленях выбивал ритм одной пришедшей ему на ум мелодии, когда почувствовал, что все молчат, а его отец взглядом велит ему затихнуть. Он отложил ложки, и мы подавили смешки. Мистер Башир, встречавший всех гостей, вернулся в комнату, а вслед за ним в дверях появилось знакомое лицо, и «ой» вырвалось у меня прежде, чем я смогла сдержать возглас.

Тетя Джин выглядела неуверенной и застегнутой на все пуговицы – такой я ее никогда не видела; она была одета в выходное зимнее пальто бутылочного цвета и, крепко сжимая, держала перед собой жесткую коричневую прямоугольную сумочку, как королева. И лишь глаза, наполненные слезами, демонстрировали ее потребность быть здесь. Голос мистера Башира зазвучал для меня приглушенно, когда я увидела, как Джим встал и предложил тете Джин свой стул. Порозовев от смущения, она улыбнулась ему и села, а сумку поставила на пол, предварительно вынув из нее черно-белую фотографию и выставив ее перед собой вместо сумки. Со своего места я сразу узнала снимок. Это была фотография моего деда, та, что стояла возле кровати тети Джин. До меня дошло, что, вероятно, тетя Джин знает, каково это – потерять близкого. И это означало, что она смогла исцелиться. Как и я смогу. Она подняла голову, и наши взгляды встретились. Мы улыбнулись друг другу, но тут ее отвлек Джим, стоявший позади нее: он положил руку ей на плечо и сжал его. Тетя Джин похлопала его по руке, а потом просто накрыла ее своей.

Когда настала моя очередь, я заговорила о Шэрон и о том, что мы с ней делали вместе, все улыбались и с печальной нежностью качали головами. Покосилась на Руби – и на мгновение замолчала, потрясенная любовью в ее глазах. Как-то так получилось, что ее любовь и всепрощение стали больше, а не меньше. В общем, когда я говорила о Шэрон, мне становилось лучше. Слова волшебным образом сохраняли ей жизнь. Еще я записывала все, что помнила, в свой новый блокнот, и со временем слова складывались во фразы, формируя эту историю, ту самую, что я сейчас рассказываю, – историю о списке подозрительных вещей, ну и не только о нем. Историю о дружбе.

* * *

На следующий день я пошла в магазин мистера Башира. Новый магазин был больше старого, да и жилые помещения оказались просторнее, что было очень кстати, так как это не только спасало от частых репетиций музыкальной группы, но и позволило разместиться Хелен, которая практически переехала к Баширам – к ужасу или, точнее, к восторгу городских сплетников. Хелен стояла за прилавком и обслуживала покупателей, когда я вошла в магазин.

– Останешься на чай? – спросила она, и меня охватило искушение. Мистер Башир и Хелен готовили вкуснейшие блюда, к тому же я давно не проводила время с Иштиаком – он почти постоянно сидел за ударными или тусовался с Полом, – однако покачала головой. Мне нужно было закончить одно дело. Я намеревалась заполучить все экземпляры последних газет, чтобы собрать для старого блокнота вырезки статей о задержании Питера Сатклиффа. Я считала, что будет правильно закончить его.

Придя домой, я услышала смех и прошла на звук в кухню. Папа сидел за желтым пластиковым столом, посмеивался и качал головой, размахивая руками перед лицом.

– Не втягивайте меня в это! – сказал он маме и тете Джин, стоявшим над большой миской, дискутируя, какое количество бренди добавить в тесто для бисквита на празднование грядущего дня рождения Артура. Ингредиенты были рассыпаны по всей кухне и даже попали маме на щеки. Она была «творческим» – то есть неряшливым – кулинаром, однако все знали, что потом, как только мама закончит, тетя Джин все уберет и разложит по местам, не оставляя никаких следов бурной деятельности. «Джин, у нас отличная команда», – часто повторяла мама.

К моему удивлению, именно тетя Джин громко настаивала на бо́льшем количестве бренди.

– Если мы чему-то и научились за последние несколько лет, так это радоваться, когда есть возможность, – сказала она.

Все мы ошеломленно застыли на мгновение, осознавая сказанное; затем мама с ложкой, в которой был заварной крем, распахнула объятия мне навстречу, и желтые капли крема разлетелись во все стороны, папе даже пришлось пригнуться. Она поцеловала меня в щеку, а тетя Джин тем временем добавила еще одну столовую ложку бренди в миску и подмигнула мне.

С радостным сердцем я оставила их и поднялась в свою комнату. Мне понадобилось какое-то время, чтобы найти старый блокнот, но в конечном итоге я обнаружила его в коробке из-под обуви в своем шкафу. Когда достала его, со страниц соскользнула фотография. Тот снимок, что я сделала в парке фотоаппаратом Иштиака. На нем были Шэрон и Иштиак, они сидели на клетчатом пледе. Она смеялась над чем-то, откинув голову, ее лицо обрамляли светлые волосы; Иштиак тоже смеялся, его взгляд был устремлен на нее и только на нее. Шэрон выглядела такой красивой и счастливой, что у меня сжалось сердце, но я испытала радость от того, что ей довелось быть любимой, и поняла, что моя жизнь стала лучше от того, что я знала ее. Я приклеила фотографию на стену и в последний раз закрыла блокнот.

Все в списке было вычеркнуто.