В тот день, когда Шэрон вернулась в школу, я, как обычно, зашла за ней. Погода стояла холодная, и было так темно, что казалось, будто сейчас глубокая ночь. Я все еще не знала, как найти к ней подход; словно пейзаж изменился, а я не захватила с собой фонарик – и для успокоения, и для освещения пути. В то утро тетя Джин приготовила для меня овсянку и велела перед уходом надеть шапку с помпоном.
– Чтобы не застудиться, – сказала она.
Но я могла думать только о Брайане с его ярко-желтой шапкой с помпоном, и из моих глаз лились горячие слезы, пока я шла к Шэрон, полная решимости поговорить с ней в любом случае, больна она или нет. Шэрон уже ждала меня, и когда протянула бумажный носовой платок, чтобы я вытерла слезы, я громко высморкалась. Выглядела она так, будто всю эту неделю не ела; ее обычно мягкие черты заострились, в них стало больше углов, как у меня. На ней не было косметики, воротничок школьной формы болтался на тонкой шее, только я не знала, как спросить ее обо всем этом. Казалось, наша дружба балансирует на каком-то краю, как в американских горках, когда вагонетка на секунду застывает на вершине, и мне не хотелось стать той, кто столкнет эту самую вагонетку в ту или иную сторону. Первой начала Шэрон.
– Я хочу поговорить с тобой о списке, – сказала она, когда мы шли в школу. Ее голос звучал неожиданно твердо, взгляд был устремлен вперед.
Я промолчала.
– Я знаю, как много он значит для тебя, и знаю, что ты хочешь поймать его, но…
– Все это так, – сказала я, не желая слушать продолжение.
– Я больше не собираюсь этим заниматься, – все же сказала Шэрон.
Я кивнула.
– Это неправильно, – продолжила она, – то, что мы делали. Вмешивались в жизни людей. – Она остановилась и повернулась ко мне. – Человек умер, и мы никогда не узнаем, какую роль сыграли в этом.
Я закрыла глаза, чувствуя, как каждое слово больно впивается в мое тело. Шэрон пошла дальше, и я припустила вперед, чтобы догнать ее.
– И Иштиак вернулся. Я хочу проводить время с ним, с реальными людьми, а не с Потрошителем. В том смысле, что я знаю, что он реален, но он не… ох, даже не знаю, что я хочу сказать.
Я вздрогнула от новости о возвращении Иштиака, и меня тут же согрели мысли о нем и о мистере Башире.
– Это не означает, что все изменится, – поспешила добавить Шэрон. – Мы и дальше будем гулять вместе и…
– Но все равно изменится, – с трудом выговорила я. – Это все меняет. Что, если ты больше не хочешь быть моей подругой? Я чувствую… чувствую…
Я хотела сказать ей, как сильно переживаю из-за Брайана. Что перестала спать. Что чувствую себя ужасно и что только ее дружба может убедить меня в том, что я не плохой человек. Но я не могла сдерживать слезы, и они полились. Шэрон взяла меня за руку и крепко сжала.
– Более умного, веселого и верного человека, чем ты, я в жизни не встречала. Мы всегда будем подругами, – сказала она. – Всегда. Но тебе придется прекратить все это… эту… манию.
Я кивнула – и молча размышляла о списке всю оставшуюся дорогу до школы. Права ли Шэрон? Меня преследовали образы Брайана, как бы сильно я ни старалась отогнать их. Я отмахивалась от них, как от мух. Каждый раз, когда думала о нем – вот он стоит напротив магазина, шляется с Нилом и Ричардом, гладит Манго по носу, – мне приходилось напоминать себе о том, что он, возможно, причастен к пожару или даже является самим Потрошителем и что его смерть, возможно, не имеет ко мне никакого отношения.
Но мысли всё одолевали.
Иштиак ждал нас на игровой площадке, и Шэрон держала его за руку, когда они шли по коридору в класс. Наши одноклассники расступились, открывая им проход, как в Библии. Я плелась за ними и игнорировала косые взгляды и комментарии, бросаемые им вслед.
Нил и Ричард, стоявшие, когда мы входили, по обе стороны от двери в класс, тихо бормотали, и я, глядя на их лица, полные ненависти, предположила, что это угрозы в адрес Иштиака и оскорбления в адрес Шэрон. Вот их игнорировать было не так-то просто. Я уже давно чувствовала, что в них что-то сдвинулось, что где-то на своем пути они свернулись, как сворачивается скисшее молоко. Я вспомнила статью, в которой говорилось, что поведение Потрошителя «обостряется». У этих ребят оно, кажется, тоже обострялось. Только вот куда ведет это обострение, я не знала.
На этой же неделе, чуть позже, когда выходила с репетиции хора, я увидела, что одна из младших участниц хора, Элисон, тихая девочка с голубыми искрящимися глазами и веснушками, стоит в одиночестве на церковной парковке и плачет. Элисон мне нравилась. Своей застенчивостью и напряженным выражением лица она напоминала мне меня саму.
– В чем дело? – спросила я.
– Мне противно, что он щекочет меня. – Она шмыгнула носом. Я огляделась вокруг. Рядом никого не было.
– Ты о ком?
– О том мужчине, – сказала она. – О дяде Реймонде. Когда он раздает оранжад. Мне это не нравится. Он всегда это делает, а я всегда говорю ему, что мне не нравится, но он все равно продолжает.
– А почему тебе не нравится? Ведь он шутит, – попыталась успокоить ее я.
– Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался, – сказала Элисон, и я попятилась, ошарашенная ее яростью. Она помахала машине, въехавшей на парковку, и побежала, а я смотрела ей вслед; видела, как она забралась в салон на заднее сиденье и как мама поцеловала ее в щеку.
На следующем занятии хора мы начали репетировать наш рождественский концерт, до которого оставалось всего несколько недель. Мы отрабатывали исполнение попурри из рождественских гимнов, и я надеялась, что мне удастся уговорить папу прийти и даже, возможно, тетю Джин, так как мне предстояло петь соло «Тихую ночь». Дядя Реймонд, вооружившись фотоаппаратом, делал снимки для церковного информационного бюллетеня, и я, как солистка, оказалась на снимках в середине первого ряда. После того как все фотографии были сделаны, дядя Реймонд сказал:
– Все отлично. А теперь поклон.
Вместо поклона я сделала неуклюжий реверанс, случайно перенеся вес тела на левую ногу и выставив бедро, чтобы не потерять равновесие. Смутившись, огляделась в надежде, что никто ничего не заметил, и оказалось, что в этот момент весь хор смеялся и кланялся, поэтому на меня внимания не обратили. А вот дядя Реймонд, однако, облизал губы и одарил меня странной улыбкой, которая заставила меня тут же выпрямиться и вытянуться в струнку; щеки залил яркий румянец.
Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел.
Все это длилось мгновение, прежде чем он снова превратился в веселого дядю Реймонда, – и вот тогда я ощутила бурю в желудке. Я сразу поняла, что точно так же чувствовала себя Элисон, когда не хотела, чтобы он к ней прикасался.
Я подумала о том, что Шэрон говорила мне насчет списка.
Я подумала о Чэплтауне.
Я подумала о Баширах и пожаре.
Я подумала о Брайане.
Я подумала о маме.
Я знала, что не могу исправить то, что случилось с ними всеми.
Зато я в состоянии исправить вот это.
Поэтому я поспешила включить дядю Реймонда в список.
10. Дядя Реймонд из церкви
Щекотание.
Он никому не приходится дядькой.
В газетах пишут, что Потрошитель может прятаться у всех на виду.
Что-то с ним не то.