О самоубийстве Брайана я узнала от папы. Еще не закончилась суббота, а все всё уже знали. Тревожные признаки того, что что-то не так, появились, когда тетя Джин отправила меня в мою комнату со словами, что мама неважно себя чувствует; при этом она потрепала меня по голове, и я поняла, что случилось что-то серьезное.

Я знала, что такое самоубийство. Я слышала это слово много раз; им взрослые приглушенными голосами описывали то, что пыталась сделать мама в день, когда я нашла ее на полу.

Папа поднялся наверх, чтобы рассказать мне; выглядел он измученным и побитым. Объясняя, что случилось с Брайаном, не отрываясь смотрел в потолок, словно в надежде, что откуда-то сверху придет совет. У меня было ощущение, будто все, что я должна была сказать на это, собралось в один плотный шарик, который застрял в горле.

– Зачем он это сделал? – наконец прошептала я, испытывая отвращение и не в силах избавиться от мыслей о своем посещении полицейского участка в прошлые выходные.

– Иногда взрослые чувствуют сильную боль, и они думают, что смогут избавиться от нее, если навредят самим себе, – сказал папа. Он помолчал, как бы прикидывая, насколько мудрым будет говорить следующее. – Твоя мама когда-то тоже так думала – ты же помнишь? В тот день, когда нашла ее. Вот поэтому она так расстроена. Она знает о Брайане.

Ощущая поднимающуюся панику, я сглотнула, не давая ей поглотить меня. Я старалась не думать о том моменте. Не хотела вспоминать тот день. Но не хотела думать и о Брайане. Я отчаянно пыталась убедить себя в том, что его смерть, возможно, не имеет ко мне никакого отношения.

Возможно, он и есть Потрошитель.

После того как папа ушел, чмокнув меня в лоб, чего он давно не делал, я пыталась думать о чем-то другом, о чем угодно, но каждый раз, стоило мне отвлечься, перед глазами появлялось желтое пятно и возникал образ висящего Брайана со старой шерстяной шапкой на голове. От этой картины у меня перехватывало дух, и я начинала часто моргать, чтобы избавиться от нее.

Позже тетя Джин упаковала пакет и завернула маму в одеяло, и я из окна своей комнаты наблюдала, как папа несет ее к машине. У него на руках она напоминала маленького ребенка. На этот раз никаких разговоров о «передышке» не было. Все мы знали, что она едет в больницу. После их отъезда тетя Джин позвала меня вниз. К чаю она приготовила сэндвичи с картошкой фри[36], и мы сидели перед телевизором и ели их, что было неслыханным в нашем доме. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не указать на то, что это, по ее словам, «роняет наши стандарты».

Когда тетя пришла в мою комнату, поцеловала и пожелала мне спокойной ночи, я расплакалась. Это должно было бы стать незабываемым мгновением, но я чувствовала, что не заслуживаю его.

* * *

Я знала, что нужно рассказать Шэрон о том, что я сделала, поэтому на следующее утро перед церковью медленно шла к ее дому, мысленно проигрывая в голове разговор с детективом-сержантом Листером и гадая, имел ли этот разговор отношение к действиям Брайана. Она открыла дверь, едва я подошла к крыльцу; глаза у нее были красными и запавшими. Я даже не успела сказать «Привет!», прежде чем она решительно направилась вверх по лестнице в свою комнату.

Я прошла за ней, села на кровать и принялась теребить в руках уголок красного клетчатого покрывала; она же села за туалетный столик и посмотрела на меня. Понять выражение ее лица было трудно. Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала я. – Насчет Брайана.

– Я знаю о нем, – сказала Шэрон абсолютно безжизненным голосом.

У меня начали дрожать руки.

– Я не об этом, – сказала я. Я знала, что говорю слишком громко, что слова вылетают изо рта слишком быстро, и еще я знала, что не могу утаить от нее все это. Если утаю, а Шэрон потом узнает, нашей дружбе настанет конец, если она еще сохранится к тому моменту. Я физически чувствовала себя больной, как будто у меня под ногами качалась земля. Что я наделала?!

– Я ходила в полицию. Насчет Брайана и пожара.

Я ждала, когда она усвоит мои слова, и видела, как ее лицо сморщилось, будто мятый лист бумаги в моих руках.

– Ты хочешь сказать, что они, возможно, приходили к нему? А он потом?..

Я кивнула, прикрыв глаза, как будто этим могла бы отгородиться от последствий.

Когда я их открыла, Шэрон сидела бледная, а лицо ее снова не выражало никаких эмоций. В какое-то мгновение она напомнила мне маму.

– Но… возможно, именно он устроил поджог, – сказала я, плохо представляя, кого пытаюсь убедить. В прошлую субботу, когда ходила к детективу-сержанту Листеру, я была полностью убеждена в этом; сейчас же такой уверенности у меня не было.

Шэрон медленно покачала головой, вид у нее был печальным – то ли она горевала по Брайану и его судьбе, то ли сожалела о моей попытке оправдаться, этого я не знала.

– Думаю, тебе надо уйти, – сказала она совершенно чужим голосом.

И я ушла.

В тот вечер, когда ко мне пришел папа, он взглянул на мое лицо – и в следующее мгновение уже обнимал меня.

– Ш-ш, – говорил он, пока я плакала. – Все будет хорошо.

Но папа не знал, что я натворила. Поэтому снова все хорошо никогда не будет.

* * *

В понедельник я встала раньше, чем обычно, из-за недостатка сна чувствуя слабость; меня тошнило. Перед школой я пошла за Шэрон. Обычно мне не надо было звонить в звонок, так как она спускалась вниз и открывала дверь еще до того, как я ступала на дорожку.

Но не сегодня.

Дверь открыла Руби.

– Сегодня Шэрон в школу не идет, – сказала она. – Она плохо себя чувствует.

В ту неделю я заходила за ней каждый день. Иногда замечала, как шевелится занавеска наверху, когда я звоню в дверь; иногда дверь открывала Руби и говорила, что Шэрон все еще нездоровится; иногда на мои звонки вообще никто не реагировал.

Я понимала только то, что потеряла Шэрон, и не знала, как ее найти.