– Я не поеду в Чэплтаун, – сказала Шэрон, когда я предложила ей. – Мама убьет меня.

Я была вынуждена признать обоснованность ее слов. Казалось, чем старше мы становимся, тем ограниченнее становится наша жизнь: взрослые уже давно спрашивают, куда мы идем и что собираемся делать. И не только мы – все девочки. Даже тетя Джин перестала возвращаться домой в одиночестве. Она ездила на специальной маршрутке, пущенной в городе для женщин.

Но мне было слишком страшно ехать в Чэплтаун одной. Несколько дней спустя мы сидели в комнате Шэрон и готовились пойти в город, чтобы купить последний сингл «Бумтаун рэтс»[29], который я потом переписала бы на пленку. Она сидела за туалетным столиком, когда я положила перед ней недавнее уведомление полиции. Оно было распечатано на листках и содержало фотографии всех одиннадцати жертв. Я надеялась, что оно напомнит ей, зачем мы начали составлять список.

«НЕКОТОРЫЕ БЫЛИ УВАЖАЕМЫМИ ГРАЖДАНАМИ, – было написано заглавными буквами. – НИ ОДНА НЕ ЗАСЛУЖИЛА ТАКИХ МУЧЕНИЙ».

Такой реакции я от нее не ожидала.

– Как они смеют?! – воскликнула Шэрон, в ярости потрясая руками.

– Ой, я… в каком смысле? – озадаченно спросила я. Кто эти «они»?

– Они подают это так, будто какие-то из них лучше остальных, – сказала она, указывая на текст. Я переводила взгляд с уведомления на нее и обратно. – Такое впечатление, будто они смотрят на все свысока. Как будто они недостаточно хороши. А ведь они даже не знают их… – Шэрон вздохнула, и ее дыхание приподняло листок и передвинуло его по столику.

Я замерла в надежде, что все это означает, что она сдается и едет в Лидс. Она молчала, кипя яростью, пока не сказала:

– Ладно. Поехали в Чэплтаун.

* * *

В нашем городе мы знали все закоулки, Лидс же был совершенно другим, и нам пришлось выяснять, как там ориентироваться. В конечном итоге именно Шэрон решила проблему. В то субботнее утро она зашла ко мне и сказала:

– Принеси блокнот. У меня есть идея, как получше узнать Чэплтаун, да и миссис Эндрюс заодно проведаем.

В восторге от того, что Шэрон берет на себя руководство, я подхватила блокнот, и мы молча пошли к библиотеке. На лице Шэрон отражалась мрачная решимость, в полной мере соответствующая унылой, серой, дождливой погоде, а я не хотела говорить ничего, что могло бы расстроить ее или заставить передумать. Мы направились прямиком к миссис Эндрюс за стойкой. День явно был хорошим, если судить по широкой улыбке, которой она встретила нас.

– В школе мы делаем доклад о местных городах, – выпалила Шэрон, – и нам достался Лидс, поэтому нам надо узнать о нем как можно больше, в том числе взглянуть на карты.

Знакомая с нашими пытливыми умами, миссис Эндрюс направила Шэрон в справочный раздел, а я осталась у стойки, потрясенная историей, которую она придумала, и тем, как безупречно она ее выдала. Сейчас я испытываю некоторый стыд, понимая, как часто я ее недооценивала. Мы ушли из библиотеки, вооруженные кратким справочником по Лидсу.

Мы договорились никому не рассказывать о том, что собираемся в Лидс и тем более в Чэплтаун. В последнее время проблем дома поубавилось, и я не хотела создавать новые. Это домашнее спокойствие было порождено отсутствием. Мама бо́льшую часть времени проводила в своей комнате, папа еще больше времени проводил в пабе, а тетя Джин – на работе.

Шэрон сказала родителям, что целый день будет у меня, а я сказала тете Джин, что буду у Шэрон. Мы скрестили пальцы, надеясь, что возросшее любопытство относительно нашего местонахождения не заставит их проверить эти истории.

Мы выбрали для путешествия субботу, и я проснулась в четыре утра, как в те дни, когда мы уезжали в отпуск. Папа всегда заставлял нас вставать до рассвета, чтобы успеть до пробок, но я все равно от волнения просыпалась раньше назначенного часа и, когда мама заходила будить меня, напевая «О, как мне нравится быть у моря», начинала петь вместе с ней.

В это утро волнение смешивалось со страхом. На дворе стоял октябрь, и осень уже принялась кусаться. Утро было холодным и сырым, и нам впервые за этот год понадобились куртки и шарфы. Наше дыхание вырывалось изо рта клубочками пара, поэтому, идя к автобусной станции, мы притворялись, будто курим, как те женщины на заднем фоне репортажей о Потрошителе в Чэплтауне, и готовились слиться с толпой.

На автобусной станции царило оживление, и мы свободно передвигались по территории, оставаясь незамеченными. Люди терпеливо стояли в очередях под навесами; многие несли большие баулы с покупками из близлежащего крытого рынка или катили за собой сумки на колесиках, накрытые клетчатыми чехлами, такими же, как у тети Джин. Единственным ярким пятном были красные двухэтажные автобусы, выстроившиеся в ряд у тротуара.

Я первой получила билет и поднялась на верхний этаж автобуса, наше любимое место, – правда, если не считать того, что там всегда стоял сильный запах табака от курильщиков, сидевших там же, и этот запах оседал на нашей одежде. Шэрон пришла чуть позже, и когда она села, я заметила, что огонь в ее глазах поблек.

– Ты в порядке? – спросила я с дрожью в голосе, страшась ответа.

Отвечая, Шэрон смотрела в окно.

– Я просто не уверена, что мы поступаем правильно, – сказала она так тихо, что мне пришлось придвинуться к ней.

– Что? Ты о поездке в Чэплтаун?

– Да. Но и не только. Я имею в виду список. Все это. Мы ищем Потрошителя или?..

Говоря это, Шэрон повернулась и посмотрела мне в глаза. Мне хотелось остановить ее, обсудить ее, список, школу, блеск для губ или что-нибудь в этом роде – то есть помешать ее словам впиваться в меня, как иголки. Ощущение было такое, будто этим высказыванием Шэрон нарушает одно из неписаных правил нашей дружбы, подвергает их сомнению, оспаривает их. Такого между нами никогда не было, и я не была к этому готова.

– Я просто беспокоюсь о том, что и зачем мы будем там делать, – сказала она. – Все это… даже не знаю… как игра. А это не игра – то, что случилось с теми женщинами. Совсем не игра.

От ужаса я онемела. А для меня это игра? Мне так не казалось. Я начала возражать, но Шэрон подняла руку.

– Послушай, я здесь, и мы едем; просто я хочу быть уверена, что это правильно. В смысле, что мы поступаем правильно.

– Ладно, – прошептала я.

Шэрон опять повернулась к окну, а я сидела и молчала, пытаясь игнорировать неловкость, что бурлила во мне. Что, если она больше не хочет заниматься списком? Какой станет наша дружба, если у нас не будет списка? Я покосилась на Шэрон. Она так сильно изменилась, стала спокойнее, более сдержанной, что ли… А я изменилась? Если что и изменилось, так это моя кожа, которая стала тоньше по мере того, как я вытягивалась; да и происходящее, кажется, стало затрагивать меня больше, чем ее. Если я сдамся и откажусь от того, что связывает нас вместе, что удержит ее рядом со мной? И что я буду делать без этого?

Когда наш второй автобус наконец-то добрался до Чэплтауна, было чуть за полдень. Пока мы стояли в очереди и медленно продвигались на выход, мое возбуждение усиливалось с каждым шагом. А когда мы спустились по лесенке на тротуар, это чувство сменилось разочарованием, как когда лимонад оказывается выдохшимся, и я едва громко не рассмеялась.

Не знаю, что я ожидала увидеть, но улицы вокруг нас выглядели такими же, как до́ма. Ряды коричневых и серых таунхаусов, дети, играющие в футбол на проезжей части, белье, развешанное на веревках, которые, насколько хватало глаз, были натянуты поперек глухих переулков. Только звуки были другими. В воздухе висел непрекращающийся гул дорожного движения, из находившегося неподалеку центра города доносились слабые звон и дребезжание. Ничего страшного во всем этом не было.

Мы решили пройти до парка, съесть там обед, который захватили с собой, и подумать о том, что делать дальше. Я испытывала отчаянную потребность в том, чтобы наше путешествие не оказалось бесполезным, поэтому за вдохновением обратилась к своему блокноту; я перелистывала страницы, когда у меня перехватило дыхание.

– Ты заметила, как называется этот парк? Что это Раундхей?

Я возбужденно огляделась по сторонам. На двух жертв Потрошителя напали именно в Раундхей-парке. Просто посидеть там было бы более чем достаточно, чтобы мы не жалели о нашей поездке. Шэрон передернуло, и я почувствовала ее отвращение; укол стыда заставил меня сдержать возбуждение. Неужели это действительно так важно для меня, что я прихожу в восторг, находясь в том же парке, где чудовище нападало на женщин? Может, Шэрон права?

С помощью карты мы определили свое местоположение, и я поняла, что парк Раундхей чуть дальше, а мы сидим на игровых полях имени принца Филиппа, зеленой зоне гораздо меньшего размера. Шэрон явно испытала облегчение. Уже позже, когда все случилось, я выяснила, что именно на этих полях было найдено тело первой жертвы Потрошителя, двадцативосьмилетней Вильмы Макканн, матери четверых детей. Ее ударили молотком, а потом нанесли пятнадцать колющих ударов. Ничто в этой маленькой зоне отдыха не говорило о тех ужасных событиях.

Блокнот и справочник навели на идею. В Чэплтауне был паб под названием «Веселый», возле которого Потрошитель знакомился с некоторыми своими жертвами. Паб находился не очень далеко, и я решила, что нам обязательно нужно взглянуть на него. Я видела, что энтузиазм Шэрон все больше угасает, и всю дорогу не замолкая несла какую-то чушь и при этом прикидывала, что мы будем делать, если увидим Потрошителя.

Вторая половина дня была пасмурной, и пока мы шли, Чэплтаун наконец-то приобрел тот самый оттенок, который я и ожидала. Небо полностью затянуло темными тучами, а лица людей, мимо которых мы проходили, стали, на наш взгляд, жестче, более отстраненными и подозрительными.

Мы прошли мимо автобусной остановки, и я уже была готова предложить вернуться домой, когда поняла, что мужчина, который, как я думала, изучает расписание, на самом деле мочится на бетонный столб. Мы прижались друг к другу, а тем временем пейзаж, окрашенный в оттенки сепии, превратился в черно-белый. Паб, до которого мы наконец-то дошли, располагался в унылом здании из красного кирпича постройки шестидесятых со словом «ВЕСЕЛЫЙ» на фасаде, оранжево-красные буквы напоминали выцветшую кровь из телесериала «Дом ужасов Хаммера». Мало что тут говорило о веселье.

Эмили Джексон и Айрин Ричардсон в день убийства обе были здесь. В газетах их называли «проститутками, которые промышляли в этом районе». Мое понимание слова «проститутка» расширилось, и я знала, что они продавали сексуальные услуги. Я еще не поняла, следует мне бояться их или нет и что думать о мужчинах, которые покупали у них этот самый секс.

Время открытия паба еще не пришло, но двое мужчин сидели на приступке снаружи и пили из зелено-коричневых банок, целая коллекция которых уже собралась в полосатых сумках-майках, раскрашенных под леденцы.

– Присоединитесь? – с насмешливой вежливостью спросил один из них, тощий и бледный, с прыщавой кожей; на вид ему было около двадцати, и один его глаз смотрел в сторону.

– Мы кое-кого ждем, – сказала Шэрон голосом прилежной ученицы, но чуть громче и визгливее, чем обычно. Только я смогла различить нервозность за этим тоном. Нас научили быть вежливыми.

– Сейчас польет. Нам пора двигаться, – сказал мужчина. – Да и вам, наверное, тоже.

Он посмотрел на пасмурное небо, и я последовала его примеру, отмечая, что он прав насчет дождя. Другой мужчина просто таращился на нас не мигая. Он закурил и медленно выдохнул клуб дыма в нашу сторону. Я ощутила его резкий привкус и закашлялась. Я внимательнее пригляделась к нему. Он был старше первого, его редеющие волосы песочного цвета были зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Когда он заметил, что я его рассматриваю, на его лице появилась ленивая улыбка, и я увидела, что у него не хватает переднего зуба. Я отшатнулась.

Особенности его внешности были совсем не те, что у Потрошителя, но это не имело значения. Все внутри меня кричало о том, что мы в опасности, и я схватила Шэрон за руку и крепко сжала ее. Она ответила на пожатие. Я огляделась. Улицы вдруг оказались пустыми, ни одного прохожего.

Отдаленный раскат грома заставил меня подпрыгнуть и отвлек нас на мгновение, и в этот момент тот, что помладше, вскочил и стал наступать на нас; его взгляд был прикован к Шэрон. Я застыла как вкопанная, а Шэрон дернула меня за руку.

– Надо бежать, – сказала она тихим и напряженным голосом.

Когда я пришла в себя и собралась бежать, он в два шага настиг нас и схватил меня за руку. Шэрон, тянувшая меня в другую сторону, закричала «Отпусти! Отпусти!» Мы обе упирались изо всех сил, пытаясь высвободить мою руку. Я посмотрела ему в лицо. Улыбки на нем не было.

– Эй!

Голос раздался из-за «Веселого», и в проулке между зданиями появилась женщина.

– Рон Эйнсворт, оставь девочек в покое!

Он тут же выпустил мою руку и пожал плечами; на его лице снова появилась улыбка, словно он смеялся над серьезностью того, что собирался сделать.

– Все нормально, Мэгс. Не кипятись. Мы просто хотели, чтобы они не замерзли и не промокли.

– Не сомневаюсь, – сказала женщина, подходя к нам и прогоняя его. – Пошли со мной.

Она взяла нас за руки и припустила по Раундхей-роуд с такой скоростью, что мы едва поспевали за ней. Когда «Веселый» скрылся из виду, она остановилась, присела на корточки и пристально посмотрела на нас. Я ощутила исходящий от нее запах сигарет и жвачки.

– О чем вы думаете, черт побери? Что вы тут делаете?

Мы обе уставились на нее.

– Вы не только полные дуры, вы еще и немые, да?

Она выпрямилась и покачала головой, доставая сигарету из кармана пальто. На ней было нейлоновое коротенькое платьице с рисунком из зеленых завитушек и сапоги до колен, а между платьем и сапогами виднелись пухлые бедра, покрасневшие от холода.

– Вы проститутка?

Вырвавший у Шэрон вопрос так сильно шокировал меня, что я снова потеряла дар речи, но женщина откинула голову и рассмеялась; ее смех был сочным, гортанным. Я была зачарована. Образ проститутки у меня в голове складывался по фотографиям жертв Потрошителя и дополнялся моим живым воображением. Я представляла их либо этакими сиренами, крашеными блондинками с красными губами, либо забитыми, неухоженными, изможденными тетками. Эта не была ни сиреной, ни теткой.

– Откуда вы, барышни, знаете это слово? Ты похожа на тихоню, – сказала она, продолжая разглядывать Шэрон. – В общем, это не твое дело, но да, я проститутка. И ты ею станешь, если будешь ошиваться здесь. А теперь брысь домой.

Все это было сказано без улыбки и закончено властным кивком в сторону улицы, что означало, что нам надо уходить. Именно этот момент и выбрало небо, чтобы низвергнуть водопад. На тротуар стали шлепаться огромные капли холодного, тяжелого дождя, и я увидела, как женщина закатила глаза и пробормотала себе под нос:

– Чтоб его… – А потом обратилась к нам: – Пошли со мной.

Мы поспешили за ней, а она подняла полу пальто над головой, быстро зашагала по улице и остановилась под бело-красным навесом у маленького магазинчика. Рядом была телефонная будка, обклеенная карточками со стройными силуэтами и предложением «персонального обслуживания».

– Ждите здесь, – скомандовала она, зашла в будку, достала из сумочки кошелек и огляделась по сторонам, прежде чем открыть его. Мы покорно стояли под навесом, слишком напуганные, чтобы ослушаться, и дрожали. Закончив разговор, она завела нас в магазин; мужчина, стоявший за прилавком, кивнул ей и потянулся к полке позади него за сигаретами.

– Возьму еще вот это, – сказала она, беря пакетик леденцов «Опаловые фрукты» и протягивая нам. – Это чтобы вы помолчали в ближайшие десять минут.

– Спасибо, – хором пробормотали мы, боясь сказать что-нибудь такое, что заставит ее снова обругать нас. Мы вышли из магазина, втроем опять встали под навес и стали смотреть, как дождь заливает город. Мимо нас проезжали машины, окатывая нас веером брызг и иногда гудя. Один мужчина крикнул: «Мэгз, у тебя недельная акция три по цене двух?» и расхохотался, когда она показала ему фигу.

Я внимательно оглядывала улицу, надеясь увидеть Потрошителя, и тут заметила знакомое лицо. Я не сразу сообразила, кто это. Меня ввела в заблуждение его одежда – сочетание кожаной куртки и джинсов. Он выглядел моложе, моднее. Я уже собиралась схватить Шэрон за руку и указать на него, когда он направился к магазину с заколоченными витринами и надписью «Частный магазин»[30] на досках. Возможно, все дело было в том, что я увидела его вне безопасности и святости, что сулила церковь, однако это точно был наш викарий, мистер Спенсер. Вполне вероятно, не такой уж он и праведник…

Прежде чем я успела рассказать об этом Шэрон, перед нами остановилась полицейская машина, и мою грудь, словно кулаком, стиснул страх. Водитель опустил пассажирское стекло, и Мэгз, наклонившись к окну, заговорила с ним.

– Мэгги, всё в порядке? – спросил он. – Они в порядке? Ты выяснила их имена? Откуда они?

– Я не стукачка, черт побери, – сказала она. – Это твоя работа. А мне пора на свою.

Полицейский вздохнул и покачал головой.

– Ты с ума сошла. Я уже говорил тебе, что здесь опасно, пока мы его не поймаем.

– Ты сам будешь оплачивать мои счета? – Она помолчала, а полицейский опустил глаза. – Так я и думала… – Выпрямившись, жестом велела нам забираться в машину. – Он позаботится о том, чтобы вы добрались до дома. И чтобы я больше вас здесь не видела, – сказала она, когда мы сели на заднее сиденье, и, не оглядываясь, пошла по заливаемой дождем улице.

Когда машина отъехала от тротуара, нас, словно громом, поразила чудовищность той ситуации, в которой мы оказалась, и я разрыдалась, а потом за мной последовала и Шэрон.

– Ну-ну, – сказал полицейский. – В этом надобности нет. Большие отважные девочки не должны плакать. Я констебль Блейкс. Было бы хорошо, если б вы назвали мне свои фамилии и сообщили, откуда вы. С этого мы и начнем.

К тому моменту, когда мы доехали до полицейского участка, Шэрон успела изложить констеблю Блейксу нашу уже опробованную историю о том, что мы решили взглянуть на Лидс для нашего «школьного проекта», потом заблудились и добрели до Чэплтауна. Она заверила его в том, что никто о нас не беспокоится, так как дома нас ждут только к вечеру. Я сидела и молчала, страшась того, что он ей не поверит, однако ее уверенность, кажется, расположила его к ней, и я была в восторге.

По прибытии в участок констебль велел нам сесть на неудобные пластмассовые стулья, и мы отвлекались от размышлений о своей судьбе тем, что наблюдали за всеми, кто проходил мимо, и гадали, почему все эти люди оказались здесь. Несмотря на драматические события дня и подспудный страх перед грозящими нам проблемами, чувствовалось, что мы снова вместе.

Наконец констебль Блейкс вернулся, но не один, а вместе с высоким, эффектным мужчиной с темными волосами и в черной кожаной куртке. Во мне промелькнул слабый проблеск узнавания, когда констебль Блейкс сказал:

– Это детектив-сержант Листер. Он живет на пути к вам, так что вы отправитесь домой с особым полицейским эскортом.

По дороге домой Шэрон заново рассказала историю со школьным проектом и нашими блужданиями по Лидсу, приведшими нас в Чэплтаун. На этот раз история была воспринята не беспрекословно. Детектив-сержант Листер задавал все больше вопросов, и в конечном итоге мне пришлось пихнуть Шэрон, чтобы она перестала нагромождать на нас проблемы, из которых нам никогда не удастся выпутаться. Я сидела и молчала до тех пор, пока он не сказал:

– Я собираюсь побеседовать с вашими родителями.

Мне стало плохо. В последний раз, когда у меня были неприятности, я очень долго не могла смотреть в глаза маме и папе. Не из-за наказания, а из-за упрека, брошенного мне тетей Джин. «У них и без тебя забот полон рот», – сказала она тогда мне. Но то было мое опоздание в школу из-за охоты на русского шпиона, преступление гораздо меньшее, чем нынешнее. Гнев тети Джин меня не пугал, я давно научилась противостоять ему, а вот проступок такого масштаба, вероятно, грозил мне концом свободы. В глубине души сидело опасение, что все это может привести к разделению нас с Шэрон. И я не могла с уверенностью утверждать, что она будет сопротивляться.

– Детектив Лестер, прошу вас, пожалуйста. Моя мама болеет, и если она узнает об этом, ей станет хуже, я это точно знаю. Мы хорошие девочки, честное слово. Мы больше так не будем, обещаю. Клянусь нашими жизнями. – Я так торопилась сказать все это, что слова наталкивались друг на друга. Шэрон энергично кивала, и мы обе с мольбой смотрели на него в зеркало заднего вида.

– Я подумаю над этим, – сказал он и включил радио. Когда из динамиков полился сладкий, как мед, голос Карен Карпентер в песне «Дождливые дни и понедельники», моя голова свесилась, и я заснула у Шэрон на плече.

* * *

– Давай, просыпайся.

Проснувшись, но не отойдя ото сна, я осознала, что Шэрон рядом со мной нет. Я встрепенулась, села прямо и увидела, что детектив-сержант Листер стоит возле открытой дверцы.

– Я уже завез ее домой, – сказал он, – и получил обещание, что больше она таких идиотских поступков не совершит. Я могу получить такое же обещание от тебя?

Я кивнула.

– Я ничего не буду говорить твоим маме и папе, хотя это и вопреки здравому смыслу. Но только в этот раз. – Он улыбнулся мне впервые за все время, и чувство узнавания усилилось. – Всё, иди.

Я выпрыгнула из машины, и сержант уехал, оставив меня стоять на тротуаре; я испытывала такое сильное облегчение, что едва не падала в обморок. Достала ключ, висевший на шнурке у меня на шее, и открыла входную дверь.

Сейчас тишина в доме меня порадовала. Она давала мне шанс успокоиться и избавиться от дрожи, сотрясавшей все тело. Я стояла у двери и гадала, правильно ли то, что мы делаем? Не заставила ли я нас зайти слишком далеко? Включив телевизор, увидела интервью с мамой Барбары Лич. На нее, измученную и убитую горем, тяжело было смотреть. Что случилось бы, если б тем мужчинам в Чэплтауне не помешали? В телевизоре была бы моя мама, горюющая из-за моей смерти? Это то, чего я на самом деле хочу?

Словно подстегнутая этой мыслью и неким внутренним механизмом, я прошла на кухню, приготовила чашку крепкого чая с одним кусочком сахара, бережно отнесла ее наверх и поставила у двери в спальню мамы и папы.

– Мам, – сказала я, и почему-то это слово прозвучало для меня незнакомо. Обычно я оставляла чай у двери, стучалась и уходила. – Я тут принесла тебе чай.

Потом я прошла в свою комнату и закрыла дверь.