Она настороженно ждала девочек, которые должны были прийти, чтобы вернуть одолженный справочник, и намеревалась юркнуть за стойку или скрыться в глубинах библиотеки, если они появятся, однако, к ее облегчению, они так и не пришли.

Ходить на работу с синяками и фингалами под глазами было неприятно и неловко, но со взрослыми уходить от вопросов было проще. Коллеги мельком бросали взгляды на ее травмы, которые она тщательно прикрывала, и фокусировали их на чем-то другом, пока шла беседа, а потом спешили уйти. Казалось, они покупались на любую историю, что она придумывала, и сочувственно кивали, стараясь избегать вопросов, которые вынудили бы их вмешаться. Несмотря на все разговоры об общинности и «заботе о своих», когда дело доходит до этой самой заботы, понятие «свои» сильно сужается, думала Хелен.

Не меняло ситуации и то, что Гэри очаровывал практически всех, с кем общался. Хелен все понимала. Когда-то она была такой же. Она тогда по уши влюбилась в красивого, обаятельного мужчину, который обращался с ней «как с принцессой» – он сам так говорил, когда они только начали встречаться. На нее впервые обратил внимание кто-то из внешнего мира, и Хелен расцвела под его взглядами. Она не увидела, каков он на самом деле, пока они не поженились, но тогда уже было поздно. Такие женщины, как она, не уходят от таких мужчин, как он. Это не принято. Надо смириться и заткнуться.

С детьми по-другому. Они внимательно разглядывают. И задают вопросы. И смотрят вопросительно, когда она отвечает, как будто могут выудить правду из ее объяснений. В прошлый раз Хелен видела озабоченное выражение на лицах тех двух девочек. Они были в начале периода усвоения условностей мира женщин: когда можно о чем-то говорить, а когда нужно молчать. Еще год-два, и они выучат правила и вопросы задавать не будут, однако она знала, что если б они увидели ее лицо и шею в тот день, то обязательно заметили бы, что синяков стало больше, спросили бы, что случилось, и не приняли бы в качестве ответа «Это была глупая оплошность». Так что лучше прятаться.

Среди взрослых только Омар, в отличие от других, не следовал строгим правилам. Он именно так и поступил в тот день в магазине – правда, не спросил напрямик, что случилось, но смотрел на нее с таким искренним состраданием, что ей захотелось тут же все ему рассказать. В те дни Хелен избегала походов в магазин, даже несмотря на то что у них закончилось молоко, и сейчас, приближаясь к магазину, она прикидывала, что хуже: снова увидеть это выражение на его лице или прийти домой без молока и отвечать за последствия.

Ее шаг замедлился, когда она подошла к углу, сердце учащенно забилось. Может, в магазине будет много народа и он ее не заметит или хотя бы не станет приглядываться… Хелен остановилась на противоположной стороне улицы и подалась вперед, пытаясь рассмотреть через окна, сколько там народу. Она была так сосредоточена, что, когда рядом с ней кашлянул мужчина, едва не завопила от испуга.

Это был всего лишь Брайан.

– Господи, как же ты напугал меня! – воскликнула Хелен, поворачиваясь к нему и прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение.

– Извини, – сказал он, глядя на свои ноги.

Хелен не смогла определить, откуда он пришел. Она не слышала шагов, а он стоял как вкопанный, словно всегда был здесь, а подошла именно она. Она уже собиралась спросить у него, когда услышала, как в магазине звякнул колокольчик, и, повернувшись, увидела выходящую оттуда Валери с двумя сумками, которыми та махнула в сторону Брайана. Он пробормотал что-то неразборчивое и поспешил через дорогу на помощь маме. Избавившись от сумок, Валери помахала ей.

– Привет, дорогая, – сказала она. – Не могу задерживаться.

Хелен едва не разрыдалась от облегчения. Дождавшись, когда выровняется дыхание, она развернулась и пошла в обратную сторону. В магазин зайти так и не смогла. Даже мысли о его добром взгляде вызывали у нее комок в горле, и от этого пятна на шее – спрятанные под джемпером с высоким воротом следы от пальцев, когда Гэри пытался душить ее прошлой ночью, – начинали пульсировать.