В ту секунду, когда заметила, как припарковался потрепанный грузовик, я едва не взвизгнула. Сделав над собой усилие, пихнула Шэрон и указала в ту сторону. Она проследила за моим взглядом, потом повернулась ко мне и рассмеялась.

– Что? – спросила я обиженно.

– Ты. Делаешь вид, будто спокойна как танк, хотя я знаю, что это не так.

Мне захотелось возмутиться, но я против воли улыбнулась.

– Ну, пойдем и взглянем? – добавила Шэрон, закатывая глаза, и моя улыбка стала шире.

Уилберфорс-стрит с рядом прилепившихся друг к другу таунхаусов была нам знакома и повторяла все улицы нашего города. Единственное отличие состояло в том, что на Уилберфорс-стрит дома изначально были построены для административного состава фабрики, а это означало, что они больше и сады при домах немаленькие. Переулок в конце улицы когда-то служил переходом на другую улицу, которая уже давно была застроена более современными зданиями – домами, которые напоминали идентичные серые коробки, составленные в ряд. Сейчас переулок стал тупиком и медленно разрушался, зарастая мхом и сорняками, а дома на этом конце улицы – полуразрушенные, заколоченные – перестали быть жилыми, и это означало, что относительно небольшой грузовик мог спокойно парковаться там и оставаться незамеченным.

Когда мы подошли поближе, услышали, как через открытое окно из радио звучит «Верь в нас, малышка» Дэвида Соула, и замедлили шаг. Однако человек в машине все же увидел нас в зеркале заднего вида, и дверца открылась. Оттуда вылез низкорослый круглолицый мужчина со светло-каштановыми волосами. Пухлые розовые щеки и широченная улыбка делали его похожим на гоблина. Я отметила, что, хотя волосы у него не темные, у него есть усы, – а цвет волос можно легко менять.

– Чем помочь? – Отрывистый, но мелодичный говор уроженца Нью-Гемпшира подтвердил, что это точно Джим Джеймсон. Я уже давно прикидывала, как завести с ним разговор, и, к удивлению Шэрон, прежде чем она успела произнести хоть слово, уверенно заявила:

– Вы работаете вместе с моим папой, Остином, на складе, так?

Он внимательно оглядел нас. Его брови сошлись на переносице, однако выражение лица оставалось дружелюбным.

– Ага, я знаю Остина.

– В общем, мы, ну, мы просто хотели проверить, в порядке ли вы, – сказала я и услышала, как рядом хмыкнула Шэрон – моя актерская игра не соответствовала ее высоким стандартам.

– Э, да у меня всё в порядке, – сказал он, еще сильнее хмурясь.

– Вот и хорошо.

После короткой неловкой паузы мы пошли прочь. Когда я обернулась, Джим Джейсон смотрел нам вслед, и его лицо было озадаченным.

– Это не он, – твердым голосом сказала я.

Шэрон покосилась на меня:

– Почему ты так уверена?

– Он слишком… даже не знаю… нормальный, – сказала я.

Шэрон остановилась и повернулась ко мне:

– А может, и Потрошитель выглядит нормальным? Я в том смысле, что если б он не выглядел нормальным, то его давно поймали бы.

Я тоже остановилась и задумалась, не права ли она. Сможем ли мы определить? Или он покажется нам таким же, как мы?

– Это несправедливо. Несправедливо, если нельзя определить, – сказала я, удивленная той яростью, что поднялась во мне. Мне хотелось затопать и закричать. – И как же нам беречься?

* * *

Однажды вечером на той же неделе я читала в своей комнате. Папа пришел домой и позвал меня вниз. Его лицо было мрачным.

– Вы с Шэрон виделись с Джимом Джеймсоном? – сказал он, явно зная, что мы ходили туда.

– Ну, мы шли в ту сторону и увидели его. – Я лихорадочно искала обоснование, заметая наши следы. – Артур живет на той же улице.

– В общем, я не желаю, чтобы вы опять туда ходили. – Улыбка так и не появилась у него на лице.

Хотя его тон не допускал никаких возражений, я не удержалась и спросила:

– Почему?

Папа вздохнул:

– Послушай, детка, опять приходила полиция и расспрашивала насчет него. Я просто… я думаю, вам стоит держаться подальше.

С одной стороны, меня охватило разочарование оттого, что меня ограничивают. С другой – я неожиданно для себя увидела теплый проблеск заботы. Уже позже до меня дошло: это может означать, что что-то грядет.

* * *

В новостях постоянно крутили запись. Я внимательно вслушивалась, стараясь распознать в ней голос Джима Джеймсона. Мы разговаривали с ним недолго, поэтому точно определить я не могла, но голос на записи был ниже и ровнее, чем у того мужчины, с которым мы виделись. Я даже не была на сто процентов уверена, что говор тот же.

Впервые я узнала об акцентах, когда мы поехали на школьную экскурсию в Скалистый край и ночевали в молодежном хостеле. Группа девочек из другой школы подражала нашим голосам и обзывала меня Хоувис[22]. Я подумала, что в их представлении мы звучим по-дурацки, и так узнала, что у меня йоркширский говор. До того момента я считала, что все говорят, как я. Осознание этого пронзило меня стыдом, словно молнией. Я попробовала представить, как Джим Джеймсон воспринимает свой акцент сейчас, когда его навсегда связали с Потрошителем.

Когда Шэрон узнала о моем разговоре с папой, ее комментарий удивил меня.

– Ну и когда мы туда пойдем?

Не в первый раз я задавалась вопросом, а не получается ли так, что свою репутацию «хорошей девочки» из нас двоих Шэрон заслужила главным образом своими большими голубыми глазами и невинным личиком, а не поведением как таковым.

На следующий день по пути к Уилберфорс-стрит мы столкнулись с Ричардом Карлтоном, который стоял, привалившись к указательному столбу, на углу у магазина мистера Башира. Мы не видели его с того происшествия в бассейне и его отчисления из школы. Он пихнул в бок еще одного знакомого, более высокого и постарше, в шапочке с желтым помпоном, сидевшей набекрень, и с явным нежеланием встречаться с нами взглядом. С каких это пор человек в комбинезоне якшается со школьниками?

Почему-то в компании этого мужчины Ричард выглядел старше. Его щеки запали сильнее, чем обычно, а под глазами лежали такие темные тени, что напоминали синяки. Все это делало его более ярким и красивым, но в то же время жестоким. Когда мы проходили мимо, он с ухмылкой оглядел меня и перевел взгляд на Шэрон, которая, как я чувствовала, тут же ощетинилась. Ричард хмыкнул.

– Что, не хотите увидеться со своим п… приятелем? – процедил он, кивая на магазин.

Мужчина в комбинезоне молчал, а его лицо ничего не выражало.

Я мгновенно схватила Шэрон за руку и потянула за собой, ощущая, как ее тело вибрирует от ярости.

– Не поддавайся, – сказала я тихо, чтобы они меня не услышали. – Бессмысленно.

Всю оставшуюся дорогу она молчала.

* * *

Придя на Уилберфорс-стрит, мы с разочарованием обнаружили, что грузовика нет. Без особого энтузиазма обыскали переулок на предмет подсказок, но там было так много мусора, что определить, какие предметы представляют для нас интерес, было трудно.

Мы уже собирались сдаться и пойти к Артуру, когда в переулок въехал грузовик с Джимом Джеймсоном за рулем. Мы стояли и наблюдали, пялились на то, как он паркуется и выпрыгивает из кабины. Его лоб пересекала повязка, нос распух и был свернут на бок, и сам Джим поморщился, когда приземлился, а его некогда румяные щеки стали серовато-бледными.

– Что с вами? – спросила Шэрон.

Мое внимание привлекли слова на боку грузовика. «Здеся был Потрошитель» было написано красной краской из баллончика. Мне сразу вспомнился мистер Башир, как он смывал красные пятна со стены своего магазина. И парни на углу.

Джим что-то проворчал.

– А ты как думаешь? – сказал он, снова морщась. Приглядевшись к нам, с трудом сложил губы в слабую улыбку. – О, опять вы…

Я всмотрелась в его лицо, в его сияющие и дружелюбные глаза. Неужели чудовище может выглядеть вот так? В этот момент я вдруг приняла решение.

– Можно вам помочь? Принести вам что-нибудь? – спросила я, а Шэрон пихнула меня в бок. Я отодвинулась от нее.

– Нет, – сказал он с горестным выражением лица. – И лучше вам не шататься здесь. Сомневаюсь, что твоему папе понравится.

– А почему не понравится?

Джим весь как-то сник, вид у него был усталый и грустный.

– Парни с работы, – сказал он, – они думают, что я кое-что натворил. Кое-что нехорошее. – Его глаза стали наполняться слезами, и у меня сдавило горло. Мужчины не плачут. Все это неправильно. Он, кажется, встряхнулся и со смешком, в котором, по всей видимости, не было ничего смешного, сказал, почти самому себе: – Ирония в том, что я не способен прихлопнуть даже чертову муху. – На мгновение он исчез в себе, потом снова сосредоточился на нас. – В общем, вам лучше уйти отсюда подальше; со мной все будет в порядке.

Мы нехотя пошли прочь, гадая, что же такое случилось, что он получил такие увечья.

* * *

Выяснила я это несколько дней спустя, когда папа пришел домой вместе с Джимом Джеймсоном и спросил у тети Джин, может ли она посадить за стол еще одного человека. Я напряглась, когда она недовольно фыркнула, однако все же согласилась, едва заметно кивнув. С головы Джима уже сняли повязку, и теперь были видны длинный порез и синяк. Отек на носу спал, однако его глаза потемнели и ввалились, из-за чего его лицо стало похоже на череп. Джим улыбнулся мне и подмигнул, когда папа и тетя Джин отвернулись. Я надеялась, что это означает, что он не расскажет о нашей встрече. Я оказалась права, доверившись ему. Он не сказал ни слова.

Чаепитие прошло оживленно. В нашем доме редко появлялись те, кто не был членом нашей семьи, мы как будто стали другими людьми. Ощущение было такое, будто смотришь про семью по телевизору. Даже тетя Джин улыбалась и время от времени смеялась, и я каждый раз подпрыгивала от ее смеха – настолько чуждым для меня был этот звук. Джим Джеймсон каким-то образом очаровал меня. Он был весел и в хорошем настроении и, кажется, поднимал на поверхность веселость и хорошее настроение у моего папы. Тетя Джин выложилась по полной и даже приготовила картофель фри, а потом удивила нас крамблом[23] на десерт.

– Давайте, угощайтесь, – сказала она, подав Джиму блюдо с высокой горкой пудинга, и вооружилась ложкой, чтобы положить ему побольше; себе же положила только капельку. – Вам нужны силы, – продолжила она фразой, которую часто повторяла моему папе. Я подумала: забавно, что именно мужчин призывают быть сильными, хотя, согласно газетам, под угрозой оказываются женщины. Я положила себе добавку крамбла, когда тетя Джин не видела.

Я узнала, что у Джима двое детей, оба мальчики. Еще узнала, что они с женой разошлись, поэтому он живет в грузовике, но очень надеется, что вскоре она пустит его в дом. Узнала я и то, что Джим Джеймсон умеет делать веселые рамки для любых картин, даже самых мрачных. Когда мы с тетей Джин стали убирать тарелки после чая, разговор между папой Джимом стал тише и велся в серьезном тоне.

– Джим, я еще раз повторяю, что дико сожалею, – сказал папа.

– А, не переживай. Все закончилось, старина, да и не сказать, что ты приветствовал все это.

– Да, но и не остановил. А должен был. Парни не должны были…

– Послушай, никто не пострадал… ну, если не считать вот это, – сказал Джим, улыбаясь и указывая на свой нос.

– Окажись я на твоем месте, не был бы таким всепрощающим.

– Ну, понимаешь, старина, я считаю, что мне по большому счету повезло. – Голос Джима слегка дрогнул. – Я в том смысле, что меня не напрягает въедливость полиции. Уж лучше так, чем никак. Просто жаль, что все узнали, что меня взяли.

Он замолчал, и они оба отпили чая.

– Ой, я говорил тебе, что письмо мне подписал сам папаша, Джордж Олдфилд? – Джим достал из кармана конверт, театральным жестом достал из него письмо и развернул, а потом протянул папе, чтобы тот прочитал, и все с таким видом, будто он получил автограф какой-нибудь знаменитости.

– Тебе, наверное, приятно получить такое, – сказал папа, возвращая ему лист.

– Это точно, старина. Меня наверняка снова загребут, пока все не закончится, и тогда я покажу им это. Я очень, черт побери, надеюсь, что они скоро его схватят. Впервые в жизни я порадовался тому, что у меня большие ноги. – Джим рассмеялся. – Однажды, думаю, это будет чего-нибудь да стоить, – сказал он, помахав письмом, как Чарли – Золотым билетом[24].

Перед уходом Джим потрепал меня по подбородку.

– Увидимся, детка, – сказал он, кивая.

Позже от папы я узнала, что в жуткой пародии на «Золушку» Джим Джеймсон был в конечном итоге очищен от всех подозрений благодаря его рабочим ботинкам, которые оказались слишком большими и не соответствовали следам, найденным на месте убийства Джозефины Уитакер. Произошло это недостаточно быстро, чтобы Джим Джеймсон мог избежать побоев от парней на работе, зато его спасло письмо от Джорджа Олдфилда, подтверждавшее, что он больше не является «лицом, представляющим интерес». Я сидела на диване с широко распахнутыми глазами, пока папа объяснял все это мне и тете Джин. После ухода Джима мы с папой играли в домино. Я жалела, что жизнь не может быть всегда такой.

На следующий день домой вернулась мама, и у нас воцарилось молчание.