Чтобы подготовиться к первому дню учебного года, у меня ушло больше времени, чем обычно. У меня была новая школьная форма, и я решила поработать со своей внешностью. Правда, это решение никоим образом не было связано с теми слухами, что просочились к тете Джин через разговоры у веревки с развешанным бельем – маршрут гораздо более эффективный, чем телефонная линия, – о том, что к нам в класс приходит Пол Уэр.
– Денег на оплату учебы в шикарной школе больше нет, – сказала тетя Джин вечером перед первым учебным днем, и я не знала, кому она это говорит, мне или маме, которая снова заняла свое место в кресле и сидела молча, глядя в пространство. На серванте рядом с ней тихо играло радио, и я даже различила мелодию «Не плачь по мне, Аргентина» в исполнении Джулии Ковингтон, одной из любимых песен мамы. Я спрашивала себя, может ли она ее расслышать, слышит ли, подпевает ли, как раньше. Я почти смогла увидеть ее такой, как прежде, плывущей по дому, оживленно жестикулирующей в подкрепление своих слов, как на сцене; ее голос звучит чисто и безупречно. После ее «передышек» ничего, кажется, не менялось, и я часто задавалась вопросом, а зачем они вообще нужны.
– Тем более сейчас, когда они разводятся, – продолжала тетя Джин, резко возвращая меня к разговору. Хотя этой новости, касающейся Хейзел и мистера Уэра, ждали, она все равно всех шокировала, и я могла думать только о Поле. Слова тети Джин сопровождались серией недовольных хмыканий, так как «развод» и «шикарная школа» фигурировали в списке вещей, которые она не одобряла.
В то утро, глядя на себя в зеркало, я закрепила заколку с пластмассовой бабочкой на только что вымытых волосах, которые отросли, перестав напоминать миску для пудинга и превратившись в некое подобие боба-каре. Затем пощипала щеки. Моя уверенность в себе пошатнулась только чуть-чуть при виде Шэрон, поджидавшей меня в конце своей улицы; ее длинные, сильно отросшие за лето светлые волосы были собраны в высокий хвост, и вьющиеся пряди каскадом ниспадали на спину. В последнее время она взяла моду разделять челку и поливать ее лаком для волос так, что она становилась монолитной, как у одной из ангелов Чарли. Подойдя поближе, я обратила внимание, что губы у нее искрятся. Они выглядели так, будто были усыпаны блестками, которые мы всего несколько месяцев назад приклеивали к нашим фотографиям, и я уставилась на них.
– Что ты сделала со своими губами? – спросила я. – Это один из тех блесков?
Последним писком моды стал блеск для губ в тюбиках с шариком; они продавалась в магазине мистера Башира и имели вкус малины, клубники или вишни. Шэрон кивнула.
– Мама разрешила купить один, – ответила она.
Я почувствовала, как у меня внутри медленно разгорается искра зависти. Шэрон достала из карманчика на школьной сумке розовый прозрачный тюбик с рисунком и протянула мне.
– Я взяла его, чтобы ты тоже могла попробовать.
Чувство зависти исчезло, когда я отвинтила крышку и нанесла блеск с приторно-сладким вкусом клубники. Мы посмотрели друг на друга, одновременно выпятили губы и расхохотались. С новым бюстгальтером и блеском для губ мне все было по плечу.
На пути домой день резко принял зловещий оборот. Мы шли неторопливо, Шэрон демонстрировала победный гол, который она забила в нетбол, и тут я вдруг увидела заголовок в одной из газет на стойке у магазина мистера Башира – и замерла как вкопанная.
– В чем дело? – спросила Шэрон, потом проследила за моим застывшим взглядом и увидела черные заглавные буквы:
«ПОТРОШИТЕЛЬ НАНОСИТ НОВЫЙ УДАР»
Не говоря ни слова, мы схватились за руки, как когда-то в далеком детстве, цементируя наше единение и черпая из него силы. Я стала осознавать, что происходит на улице вокруг меня. Все выглядело выцветшим и блеклым, словно кто-то смыл все краски. Сентябрь уже принес с собой холодную и ветреную погоду, и я наблюдала, как голубой пакет с шуршанием летит по улице, кружась в облаке серой пыли, от которой у меня саднило горло.
Мы зашли в магазин, чтобы купить газету. Мистер Башир, кажется, почувствовал наше настроение и просто кивнул нам; обычной улыбки на его лице не было.
У газетной стойки уже столпились четыре женщины, и Валери Локвуд с соседней улицы указывала на «Йоркшир кроникл».
– «Двадцатилетняя Барбара Лич стала одиннадцатой жертвой печально известного Йоркширского Потрошителя, – читала она вслух своей аудитории. – С последнего нападения прошло сто пятьдесят девять дней. Она была студенткой университета, убийство произошло в Брэдфорде. Ей нанесли удар молотком по затылку и колотые раны – такой способ убийства уже стал визитной карточкой Потрошителя. Убийца бросил ее тело за стеной, окружающей мусорные баки, и накрыл его старым ковром».
Одна из женщин охнула, другая поднесла руку ко рту, третья бурно закачала головой.
– Она даже не была проституткой, – сказала Валери, ее голос дрожал от ярости.
Одна из ее приятельниц заметила нас и пихнула ее. Валери сложила газету и, сунув под мышку, зажала рукой, облаченной в рукав коричневого пальто.
– Я возьму ее домой для нашего Брайана – он любит быть в курсе, – сказала она и кивнула на дверь.
Мы машинально повернулись в том направлении и увидели знакомые очертания человека в комбинезоне – мужчина стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал за магазином. По мне прокатилась дрожь беспокойства. Валери заплатила за газету и ушла, за ней последовали остальные, и я взяла экземпляр того же выпуска. Мистер Башир покачал головой, глядя на фотографию Барбары на первой странице, когда пробивал покупку на кассе.
На снимке была улыбающаяся женщина с короткими волосами и в твидовом берете. Она напоминала модных студенток, которых мы видели выходящими из местного колледжа искусств, где когда-то училась и мама, изучая музыку, хотя сейчас мне, естественно, трудно было это представить. Барбара выглядела примерно такой, какой мне хотелось бы стать, когда я вырасту.
– Это несправедливо, – сказала Шэрон, когда мы остановились на улице у магазина, впитывая в себя каждое слово из статьи. – Он выбросил ее, как мусор, а она не мусор. Она личность.
– Знаю, – ответила я, не зная, что еще сказать.
– Кто следующий в списке? Надо его найти. Я этого не вынесу, – уверенно произнесла Шэрон.
Мое сердце возликовало при мысли, что ее, возможно, снова заинтересовал список, однако мне тут же стало стыдно. Чему я радуюсь? Она прямо посмотрела на меня; ее глаза блестели от слез, черты лица искажала боль.
– Неужели полиции плевать? Чем они там занимаются?
Я и сама задавалась теми же вопросами. Единственный полицейский, у которого брали интервью по поводу расследования, был старше моего папы. Те, кто был не в форме и носил костюм, говорили с пафосом в голосе, общаясь, как казалось, только между собой. Создавалось впечатление, будто они за миллион миль от нас и еще дальше – от молодых женщин, которых убивал Потрошитель. Имеет ли значение расстояние, спрашивала я себя. Влияет ли оно на их отношение к этому расследованию, на то, поймают они его или нет?
– Давай узнаем, – сказала я. – Давай заглянем в полицейское расследование и выясним, что они упускают.
Всю оставшуюся дорогу до дома мы чувствовали беспокойство на улицах, как будто новость въелась в кирпичи и раствор. Казалось, вокруг только и шепчутся об этом убийстве: женщины сбивались в группки у своих домов и, постоянно оглядываясь, как будто Потрошитель мог объявиться в любой момент, произносили его прозвище.
Тетя Джин уже ждала меня; когда я вошла, она сидела за желтым кухонным столом, перед ней стояла кружка с чаем. Тетя даже не сняла пальто, и это только усиливало тревогу, витающую в воздухе. Мамы нигде не было видно – вероятно, она была наверху, в кровати. Тетя Джин кивнула на газету у меня в руке, потом на стул напротив, и я села.
– Значит, ты видела новости? – сказала она едва ли не с облегчением от того, что не надо рассказывать мне про убийство еще одной женщины.
Я кивнула.
Ее серые кудри были жесткими.
– Думаю, ты достаточно взрослая, чтобы понимать, – сказала она так, будто убеждала саму себя, – и думаю, что пора поговорить о том, чтобы ты не теряла головы.
– Что ты имеешь в виду? – спросила я, вдруг обнаружив, что мне тяжело глотать.
– Ну, когда выходишь из дома, ты должна смотреть по сторонам и обращать внимание на всех незнакомых мужчин. Особенно на тех, кто не из наших мест, – сказала тетя Джин. Казалось, она с трудом поддерживает со мной зрительный контакт, и я не понимала почему. – И с приближением вечера тебе не стоит возвращаться домой в темноте, – добавила она. Наступила тишина, и я оставила вопрос о том, кто будет провожать меня домой или забирать, незаданным. – И если за тобой вдруг кто-то идет, ты должна перейти на другую сторону. Если этот человек тоже перейдет, беги.
– Ладно, – почти пропищала я, плохо представляя, как относиться к новому положению дел.
– А теперь – что ты хочешь к чаю?
Сочетание неожиданного страха тети Джин и этого вопроса – обычно он задавался только на день рождения – заставило меня расплакаться. Тетя Джин никак это не прокомментировала, сняла пальто, повесила его и стала суетиться на кухне.
Папа, когда позже вернулся домой, выложил на стол еще один экземпляр этой газеты. После чая он крякнул, глядя на нее, и сказал:
– Тетя Джин поговорила с тобой, объяснила, что надо быть бдительной?
Я молча кивнула.
Новости мы смотрели все вместе в полной тишине.
Ближе к концу той недели, когда убили Барбару Лич, на короткое время вернулось солнце, словно дразня нас, жестоко напоминая, что лето прошло и мы вернулись в школу. То, что солнце светит, когда еще одна женщина мертва, казалось неправильным – чтобы соответствовать настроению, царившему в городе, небо должно было быть темным и хмурым.
Миссис Эндрюс сидела в библиотеке за стойкой и обмахивалась газетой, когда мы проходили мимо; она помахала нам, а мы помахали в ответ. Мы решили использовать читальный зал библиотеки – где можно было бесплатно просматривать национальные и местные газеты, – чтобы составить мнение по поводу того, как ведется полицейское расследование; однако, едва мы вошли туда, тут же пожалели об этом. Маленькая тесная комнатка благоухала вонью немытых тел и застоявшегося сигаретного дыма, поэтому мы старались дышать ртом, собирая выпуски «Йоркшир кроникл», давние и недавние. От статьи к статье росло разочарование тем, что после опубликования записи нет прогресса в поисках Потрошителя. Мы тоже испытывали разочарование, выискивая дыры в полицейском расследовании.
И тут я заметила заголовок: «Кто те женщины, что есть в жизни Потрошителя?» Подняла голову и показала статью Шэрон.
– Может, он все же женат? – прошептала я.
– Может, вместо того чтобы искать мужчину, нам нужно искать женщину, которая что-то прячет? Может, она прячет Потрошителя? – прошептала она в ответ.
Из библиотеки мы ушли рано. Когда только шли туда, Руби расспрашивала Шэрон, куда та собирается и когда будет дома. Мы допускали, что расспрашивала она по той же причине, по которой мне велели быть бдительной, однако Руби ничего не сказала. Расставшись с Шэрон, остальную часть пути я шла в одиночестве и, вспомнив слова тети Джин, внимательно смотрела по сторонам, проходя по улицам, и прислушивалась к шагам, когда сворачивала в темные переулки.
Я размышляла обо всех женщинах в нашей жизни. Если не считать Хейзел Уэр, все они были, кажется, одинаковыми по форме и размеру заурядности, своего рода обоями нашей жизни, в которых не было ничего представляющего интерес для нашего расследования. Они как бы принадлежали к отличному от нас виду. Я не могла представить, что у них есть какие-то секреты, тайная жизнь, как у меня или как наверняка у жены Потрошителя. От этого стало грустно, что меня удивило. Неужели это то, к чему мы должны стремиться, когда вырастем?
Интересно, спросила я себя, если посмотреть со стороны, могут ли женщины моей семьи выглядеть подозрительными? Больше ни у кого нет молчащей мамы. Больше ни у кого нет переехавшей к ним тети Джин. Я затрясла головой, чтобы избавиться от этой мысли, пока она не засела в мозгу; я не желала додумывать ее до логического вывода. Я не была заинтересована в том, чтобы обращать взгляд на свою семью. Меня гораздо сильнее интересовали странности других.
На следующий день после школы мы опять пришли в библиотеку. Там было холоднее, чем вчера, да и миссис Эндрюс держалась прохладно. Когда мы шли к читальному залу, она даже не повернула головы, а ее бледное лицо и потемневшие глаза наводили на мысль о том, что с нашей вчерашней встречи она не ложилась спать. Один глаз у нее был фиолетового цвета. Нам она не помахала. Когда мы сели на наше обычное место, Шэрон то и дело поглядывала на стойку и поникшую миссис Эндрюс за ней. В этот день в нашем списке ничего не прибавилось, поэтому мы вскоре собрались уходить. Когда мы поравнялись со стойкой, Шэрон остановилась.
– Здравствуйте, миссис Эндрюс, – сказала она, и я удивленно обернулась.
Я не собиралась заговаривать с миссис Эндрюс, чувствуя, что ей хочется, чтобы ее не трогали. Казалось, внутренне она находится в другом времени и месте, и, хотя мне хотелось выдернуть ее оттуда, я откуда-то знала, что лучше этого не делать.
– Миссис Эндрюс, – повторила Шэрон, не получив ответа.
Миссис Эндрюс стояла спиной к нам и неотрывно смотрела в какую-то точку на стене. При втором обращении она как бы встряхнулась и повернулась к нам.
– Здравствуйте, девочки, – слабым голосом сказала она.
– С вами всё в порядке? – спросила Шэрон. – Мы просто заметили, что вы не такая, как всегда. – При этих словах она покосилась на меня, и я энергично закивала, соглашаясь с ней. Щеки миссис Эндрюс залил румянец, она покачала головой и сказала: «Да-да, я в порядке», однако ее лицо говорило об обратном.
– Ладно, – сказала Шэрон, бросая на меня многозначительный взгляд, и мы ушли. Как только оказались на улице, она тут же стала приводить доводы, почему миссис Эндрюс надо включить в наш список.
– Помнишь, в статье говорили, что нужно обращать внимание на изменения в поведении? – спросила она. – И полицейский говорил, что он может быть членом чьей-то семьи. Я просто думаю, что миссис Эндрюс вызывает подозрения. Сегодня она радостна и оживлена, а завтра ведет себя так, будто не знает нас, да и выглядит грустной и… гм… побитой, что ли. Ты обратила внимание на ее глаз? А что, если это дело рук ее мужа? Она точно что-то скрывает.
Я не могла отрицать истинность ее доводов. И внесла миссис Эндрюс в наш список.
6. Библиотекарша
Смена настроения.
Ведет себя подозрительно.
Синяки под глазами / кровоподтеки.
Что она скрывает?