– Завтра я не смогу пойти гулять, – сказала Шэрон, когда мы с ней расставались после проведенного вместе августовского дня. – Мы едем по магазинам, покупать все для школы, ну, ты знаешь, форму и все такое прочее, – добавила она, ради усиления эффекта закатывая глаза. До этого момента мне и в голову не приходило, как близки мы к концу каникул.
Когда я шла домой, пиная камешки и тем самым губя и так сильно поношенные туфли, я оглядела свои потертые, выцветшие джинсы. Они болтались вокруг моих щиколоток и явно были мне коротки. Как же я раньше этого не замечала? Открыв дом ключом, который носила на шнурке на шее, я сразу побежала наверх и вытащила из шкафа форму. Сняв футболку и джинсы, надела школьную блузку и посмотрела на себя в зеркало над туалетным столиком.
Как я и подозревала, застежка расходилась, и между пуговицами зияли прорехи. Я предпочла игнорировать тот факт, что очертания моего прямого как палка тела меняются, даже после того, как кто-то – скорее всего, тетя Джин – несколько недель назад оставил на моей кровати «подростковый бюстгальтер». Я запихнула его в ящик, даже не примерив; сейчас же я поняла, что игнорировать этот факт больше нельзя. Достала из-под кровати школьные туфли и тоже их надела; пальцам ноги стало так больно, что я тут же скинула туфли и плюхнулась на кровать.
При звуке ключа, вставляемого в замок, я подскочила, снова надела футболку и джинсы и спустилась вниз. Тетя Джин уже суетилась на кухне. Она успела поставить на огонь чайник и доставала из ящиков и шкафов консервные банки, сковороду и деревянную поварешку. Я остановилась в дверях и наблюдала за ней, пытаясь придумать, как поднять тему моей школьной формы и обуви.
– Чего ты ждешь? – спросила тетя Джин, не оборачиваясь.
Я зажмурилась и съежилась, словно спасаясь от удара чем-то тяжелым по голове.
– Скоро мне возвращаться в школу, и моя, в общем, одежда мне мала, – сказала я, готовясь к тираде на тему «когда я была девочкой», в которой наверняка будет о том, что туфли не носили, а одежду носили ту, что передавалась из поколения в поколения с эдвардианских времен. Но вместо этого ответом мне были короткий кивок и долгое молчание.
– Предоставь это мне, – деловым тоном сказала тетя Джин, все так же не глядя на меня; она стояла прямая, как карандаш, пока я не ушла, и я чувствовала ее беспокойство.
Чем дольше мамы не было дома, тем больше разговоров велось за кухонным столом.
– Тот водитель, о котором я рассказывал, Джим Джеймсон; сегодня он приехал на склад, – сказал папа в тот вечер тете Джин, перемежая свою речь рагу из солонины. Хотя она сидела сбоку от меня, я точно знала, что Джим Джеймсон проверку на годность не прошел, – это было ясно по развороту ее плеч, – однако я не знала почему. Меня всегда изумляло, как много неодобрения тете Джин удается передать едва заметными движениями тела или лица. Ее приподнятые брови были способны уничтожить целую личность.
– Мы разнесли его в пух и прах. Один из парней все цитировал ему запись. Я уж думал, что в какой-то момент он расплачется. – Так как папа сделал глоток чая, я решилась задать вопрос:
– Кто такой Джим Джеймсон?
– О… Это один из водителей грузовика.
– Ты говоришь о записи Потрошителя? – спросила я, не осмеливаясь называть его имя и надеясь, что меня не заткнут. Папа что-то буркнул, поставил кружку с чаем на стол и озабоченно посмотрел на меня.
– А что вы, барышня, знаете о записи Потрошителя?
– Да о ней все знают, – ответила я, полностью уверенная в этом.
– А. Ясно. – Он помолчал, словно взвешивая правдивость моих слов и приходя к выводу, что я, вероятно, права. – Между прочим, я говорю о записи. Джим из Ньюкасла, видишь ли, так что он не только покрыл себя позором из-за того, что он джорди, но и нарвался на неприятности. – Видя мои широко раскрытые глаза, папа рассмеялся и добавил: – Не переживай, солнышко. Он не Потрошитель. Он слабак.
Однако семя было брошено, и ему предстояло взойти в ближайшие несколько дней.
Папа контролировал погрузку-разгрузку машин и работу людей. Он гордился своей должностью, которую получил после нескольких лет безработицы и случайных подработок. Сам он начинал грузчиком и до сих пор считал себя одним из ребят, несмотря на громкий титул «начальник». Папа всегда принимал меры к тому, чтобы люди знали: он «начинал с самых низов и сам поднялся по карьерной лестнице». Я никогда не была у него на работе, но после того разговора стала подыскивать повод, чтобы навестить его и хоть одним глазком взглянуть на джорди Джима Джеймсона. Однако мысли о его работе стали вызывать в моем сознании картины, которые я не хотела видеть. Картины того дня. Дня, о котором мне не хотелось думать. Дня, когда все изменилось.
В школе были каникулы, и папа, как обычно, ушел на работу, несмотря на событие предыдущей ночи – событие, о котором я слышала из своей комнаты, так как выйти мне не разрешили.
– Мив, оставайся у себя! – крикнул мне отец, когда я чуть-чуть приоткрыла дверь, услышав, что мама вернулась домой после игры в лото.
Примерно в середине следующего дня я пришла домой с прогулки и обнаружила маму на полу в ванной; из ее рта на пол подтекала рвота. Я попыталась разбудить ее, но не смогла; меня подташнивало, как на аттракционе «Вальс».
К счастью, рабочий номер отца висел на стене рядом с телефоном; я набрала его и сказала тому, кто поднял трубку:
– Вы могли бы передать папе, чтобы он пришел домой? Маме плохо.
Потом была «Скорая» и все такое. К нам приехала тетя Джин, чтобы присматривать за мной, пока папа находился с мамой; домой она так и не уехала.
То был первый раз, когда у нее случилась «передышка». Это слово вызывало в сознании образы наших поездок в Бридлингтон и Уитби, но я откуда-то знала, что дело обстоит по-другому. С тех пор я не слышала, чтобы мама разговаривала. То был день, когда я поняла, что жизнь может измениться одномоментно, что надо быть начеку на случай опасности. Быть бдительной.
Допивая чай, я гадала, какую причину придумать, чтобы пойти на склад и изучить Джима Джеймсона. Я принялась убирать тарелки и тут заметила, что тетя Джин шевелит бровями и кивает мне, стараясь привлечь мое внимание. Быстрым движением головы она велела мне покинуть комнату, что я и сделала, хотя и была озадачена; правда, ушла я не дальше дивана, чтобы слышать, о чем пойдет дискуссия, но так, чтобы меня не заметили.
– Неужели ты сама не можешь? – спросил папа.
На это тетя Джин ответила:
– Ей нужен хотя бы один родитель, чтобы определять ее существование. А я не создана для того, чтобы воспитывать детей.
– С чего ты решила, что я создан?
– Если б ты не закрывал глаза и видел, что происходит в твоем собственном доме, вместо того чтобы сосредотачиваться на других вещах, ты бы все заметил, – сказала тетя Джин, и голос у нее был таким ледяным, что замерзла даже я, хотя обращалась она не ко мне.
– Что ты имеешь в виду? – спросил папа. Такого тона от него я еще не слышала.
– Остин, не думай, что я не вижу, куда направлено твое внимание, – ответила тетя Джин.
У меня сдавило горло – и тем самым не дало выхода множеству чувств, поднявшихся в моем теле. Смотреть на эти чувства желания не было. Вместо этого я стала думать о списке и о Потрошителе. Уходя в паб, папа прошел мимо дивана, на котором я сидела.
– Наверное, в выходные поедем по магазинам, – сказал он.
В ту субботу я готовилась к походу по магазинам с тяжелым сердцем. И дело было не только в том, что поездка мешала мне насладиться тем немногим, что осталось от каникул, но и в том, что по тому, как папа громко вздыхал и закатывал глаза, ожидая меня, было ясно, что делает он это против воли.
– Пойдем пешком или поедем на автобусе? – к моему удивлению, спросил папа. Я-то думала, что он хочет, чтобы вся эта история побыстрее закончилась…
– Пойдем пешком, – решительно ответила я, и мы пошли в сторону магазинов.
В горячих лучах летнего солнца мы лениво шли мимо бесконечно повторяющихся рядов идентичных домов, соединенных, как нервы и вены, которые мы изучали на биологии. В какой-то момент мы свернули в переулок, в конце которого находился переход на Хай-стрит. Этот огороженный проход был коротким и располагался между рядов гаражей и парковкой. Именно там папа вдруг остановился и уставился на маленький грузовичок, припаркованный в углу, в стороне от проезжей части.
– Гм-м-м, – сказал он, – очень интересно.
У меня возникло ощущение, что папа разговаривает с самим собой, но, горя желанием показать себя хорошей девочкой, я решила быть вежливой и дать понять, что я слушаю.
– Что интересно?
– Это грузовик Джима Джеймсона, – сказал папа. – Я думал, он на выходные уехал домой. Интересно, что он здесь делает… – Сделав шаг вперед, он продолжал: – На этой неделе его задержали и допросили насчет поездок. У меня такое чувство, что они думают, что Потрошитель может быть водителем грузовика.
Тут я насторожилась:
– Ты имеешь в виду полицию?
– Ага, – рассеянно сказал он, а потом посмотрел на меня, словно вспомнив что-то.
Ища возможность записать номер грузовика в свой блокнот, я сказала:
– Может, тебе стоит проверить, в машине ли он и всё ли с ним в порядке?
– Ага, так и сделаю. А ты жди здесь.
Папа подошел поближе к грузовику, выкрикивая на ходу «Эй!», а я поспешно записала номер машины. На его оклики никто не отозвался, вокруг никого не было, поэтому мы продолжили наш путь к магазинам. Папа казался рассеянным; я же была так воодушевлена появлением следующего пункта в списке, что, после того как мы купили форму, к облегчению папы, согласилась на первые же предложенные им туфли, ужасно некрасивые.
Как только мы вернулись домой, я тут же отправилась к Шэрон, чтобы рассказать ей о Джиме Джеймсоне, его грузовике и полиции и получить ее согласие на то, чтобы добавить его в список. Решила пройти через магазин мистера Башира и по пути взглянуть на газеты, чтобы проверить, не упоминается ли там версия о водителе грузовика. Дверь магазина была нараспашку, чтобы впускать в помещение легкий бриз. Держа в руке блокнот, я заглянула внутрь и улыбнулась, когда из-за полок до меня донеслось фальшивое пение мистера Башира «Субботний вечер хорош для драк». Я уже собралась переступить порог, но тут резко остановилась.
– Шэр? – Шэрон вышла из задней комнаты и шла к выходу. Ее лицо в одно мгновение застыло.
– О, привет, я зашла, чтобы…
– Погулять с Иштиаком? – закончила я за нее предложение, видя, что она запинается на каждом слове.
– Да, – буркнула Шэрон, рассматривая свою обувь.
Я проследила за ее взглядом. На ней были лучшие босоножки с нежно-голубыми ремешками, обычно она приберегала их для вечеринок и школьных дискотек. Я взяла газету, расплатилась и сказала Шэрон: «До завтра» таким же неуверенным голосом, как у нее. Повернув в сторону дома, быстро оглянулась и увидела, что Шэрон смотрит мне вслед, а позади нее стоит Иштиак. Я даже не стала рассказывать ей о Джиме Джеймсоне. Я всегда считала Шэрон частью себя, а тут вдруг осознала, что мы с ней разъединены, и мне это не нравилось.
Шэрон пришла ранним утром следующего дня.
– Знаю, сегодня воскресенье и мы увидимся в церкви, – сказала она, запинаясь, – но я решила прийти и объясниться.
– Всё в порядке. Ты не обязана объяснять, почему встретилась с Иштиаком без меня, – сказала я. Мне было стыдно за свою вчерашнюю реакцию, и от этого у меня пылали щеки. Ей не надо знать, как сильно я нуждаюсь в ней.
– Не всё в порядке, – с нажимом сказала Шэрон. – Я заходила за тобой, но дома никого не было, и тогда я пошла к Иштиаку. – Она ловила мой взгляд.
Я кивнула, признавая, что так вполне могло быть и что она не предпочла его мне. И с облегчением выдохнула.
– Хочешь знать, кто у нас следующий в списке? – спросила я, взяла ее за руку, и мы вместе пошли к церкви. Ее кивок был почти не заметен, однако я все равно продолжила, достав блокнот и рассказав ей о Джиме Джеймсоне и его грузовике. Ее молчание действовало на меня гнетуще; я допускала, что ее интерес к списку ослабевает.
5. Водитель грузовика
Он джорди, то есть с северо-востока.
Он водит грузовик.
Его задержала полиция.
Даже у папы он вызвал беспокойство.