Когда Остин сидел в маленькой бытовке, пропахшей сигаретным дымом и застоявшимся кофе, ему всегда казалось, что он в бункере. Все называли бытовку «Сараем», но на самом деле она была конторой, где Остин и другие менеджеры могли заниматься бумажной работой, наблюдая за приезжающими и уезжающими машинами и, что важнее, приходящими и уходящими людьми. Лес, его босс, поставил бытовку на это место специально, чтобы из нее открывался вид на погрузочную площадку. Остин, когда работал здесь, всегда включал радио на полную громкость, так как тишина слишком напоминала дом, хотя иногда, когда звучала песня, которую любила петь Мэриан, ему приходилось выключать звук. Раньше она всегда напевала, и неожиданное прекращение пения сделало тишину невыносимой. Он жаждал шума.

Однако в последнее время – после того как Мэриан снова оказалась в больнице – он все чаще ловил себя на том, что невидяще таращится в окно перед письменным столом и игнорирует свою бумажную работу. Появление посетителей застало его в один из таких моментов, когда ручка едва не вываливалась из руки. Строгие линии их формы резко контрастировали с пыльным и грязным складом и его рабочими. Остин встал, машинально потянулся к дверной ручке и, открыв дверь, заметил воцарившуюся тишину. На складе всегда орало радио, люди кричали, смеялись, ругались друг на друга, но, увидев представителей власти, все замолчали.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Остин, удивленный собственным официальным тоном.

– Мы можем зайти? – спросил тот из полицейских, что был постарше.

Небрежность в его манерах немного успокоила Остина. Он пригласил их пройти в бытовку и принялся освобождать стулья от стопок документов, и убирал пепельницы и кружки, после которых на столе остались коричневые круги. Закрыв дверь, он услышал, что на складе снова поднимается обычный шум, а в воздухе витают неизбежные домыслы о том, зачем эти двое заявились.

– Я сержант Тэннер, – садясь, сказал тот, что постарше. – А это констебль Рэдклифф.

– Остин Синьер. – Он кивнул обоим мужчинам.

Рэдклифф тоже сел и выложил на стол маленький магнитофон.

– Мы здесь по поручению следственной группы, занимающейся Потрошителем, – сказал Тэннер и задержал взгляд на Остине, вероятно давая тому время, чтобы осмыслить сказанное.

Остин непроизвольно затаил дыхание, чувствуя, как на шее учащенно забился пульс.

– Вы слышали о записи? – спросил Рэдклифф, явно не ожидая от Остина ответа. – В общем, мы обходим все склады и фабрики и проигрываем ее всем на тот случай, если кто-нибудь узнает его.

По непонятным причинам – он и себе не смог бы их объяснить – Остин облегченно выдохнул, радуясь, что пришли не по его душу.

– Ясно. Что вы хотите: чтобы запись слушали все или каждый по отдельности? – спросил он.

Тэннер оглядел погрузочную площадку и кивнул, сосчитав количество людей.

– По отдельности, – ответил он. – И давайте начнем с вас.

У Остина снова часто забилось сердце, и он обошел посетителей, чтобы сесть на свое место. Он изо всех сил старался сбросить с себя напряжение.

– Ладно, без проблем, включайте.

Голос, зазвучавший в записи, был таким знакомым, что он едва не начал повторять за ним, однако одернул себя и сосредоточился на своем лице, желая показать полицейским, что внимательно слушает, но так, чтобы при этом у них не возникло впечатления, будто он проявляет излишний энтузиазм или ему есть что скрывать.

– Значит, вы узнали голос? – спросил Тэннер, подаваясь вперед и внимательно глядя на него.

– Нет, – твердо сказал Остин. Он не узнал. Мужчины кивнули.

Следующие два часа Остин работал с грузчиками, подстраховывая их, пока рабочие один за другим заходили в Сарай и выходили из него. Он видел, что они заходили с бледными и напряженными лицами, а выходили под шумное облегчение остальных, ждавших снаружи и, чтобы развеять неловкость, встречавших их возгласами «Ну что, тебя сцапали?»

– Хорошо, что Джим сегодня не за рулем, – услышал Остин чей-то голос, когда шел в комнату отдыха, откуда слышались взрывы смеха и приветствия «Здорово, чувак!» в подражание Джиму Джеймсону, водителю грузовика, их единственному джорди[19]. Остин гадал, каково это – быть в том положении, в каком сейчас оказался Джим, – под пристальным вниманием, предметом шуток и, возможно, тем, кого подозревают в самых страшных преступлениях, совершенных в Йоркшире.

Остин наблюдал за парнями, когда они выходили друг за другом: горластые, самоуверенные, как Энди и Джефф, всегда готовые задирать других и при любом удобном случае отпускать грубые шуточки; тихие, сдержанные, как Стэнли и Питер, настолько замкнутые, что об их присутствии часто забывали; семейные мужики со своими сыновьями, мальчишками-подростками, которые тоже работали здесь, идя по стопам отцов. Они такие же, как он, в глубине души? У всех ли есть свои истории? Можно ли, глядя на них, угадать их секреты? Никто лучше Остина не понимал способность некоторых людей делить свою жизнь на части, чтобы продолжать жить дальше.

Не это ли делал Потрошитель?

Лгал в глаза тем, кого любит?

Как это делает сам Остин…