Летние каникулы начались как нельзя лучше – с горячего чая. Я пришла из школы домой, окрыленная свободой, и тетя Джин уже ждала меня.
– Я слишком устала, чтобы готовить, – сказала она, даже не поздоровавшись, и достала потрепанный блокнот. – Итак, давай составим список. Что мы хотим заказать?
После нескольких плохих дней, превратившихся в несколько плохих недель, мама уехала на одну из своих «передышек», так что дома остались только я, папа и тетя Джин. Я знала, что, по идее, должна бы скучать по маме, но я не скучала. Когда она уезжала, словно срабатывал невидимый клапан давления, и я получала возможность дышать. Даже тетя Джин возвращалась в беззаботную версию самой себя.
А вот по той личности, которой когда-то была мама, я скучала. Хотя тот человек часто раздражал меня, указывая, что делать, – умойся, почисть зубы, причешись, не чавкай, – все равно с ним было хорошо, потому что мамы такими и должны быть, а она умела говорить все эти вещи легко, мелодично, словно пела. Теперь все это мне говорила тетя Джин, и говорила по-другому: тяжело и без напевности.
Когда мы пришли в закусочную, миссис Пирсон – ее жизнерадостный джек-рассел был привязан к фонарному столбу снаружи – и Валери Локвуд – она делала заказ для себя и своего сына Брайана, человека в комбинезоне, – уже стояли в очереди. Это означало, что у тети Джин есть шанс предаться своему любимому занятию: громко, без стеснения пообсуждать жителей нашего города. Работая в Бюро по трудоустройству, тетя Джин больше всех знала о частной жизни других людей, но я подозреваю, что она и без такой должности ухитрялась бы находить информацию; она обожала сплетничать, а особенно ей нравилось знать больше других.
– Я слышала, у братьев Блэкберн неприятности, – сказала миссис Пирсон.
Тетя Джин прикрыла глаза и покачала головой с осуждающей печалью.
– Да. Претендуют на пособие по безработице и при этом продают металлолом на сторону. Прискорбный бизнес, – сказала она.
– Какое бесстыдство, – встряла миссис Локвуд. – Как подумаешь, сколько усилий честные люди тратят на что, чтобы у них на столе была еда… О них кто-то из Хауденов сообщил?
Хаудены были богатой семьей, владевшей местной свалкой. Они слыли йоркширской аристократией, что означало, что у них есть деньги, но они не шикуют. Тетя Джин поджала губы: Хаудены были еще одной вещью, которую она не одобряла.
Разговор был прерван появлением трески с картошкой фри для миссис Пирсон (и сосиски в тесте для ее собаки), после чего она ушла. Вскоре за ней последовала и миссис Локвуд.
За прилавком нас обслуживал сам хозяин, которого, как я считала, зовут Барри, если учесть, что закусочная называется «У Барри».
– Я добавил шкварки для бедного ребенка, – сказал он и кивнул в мою сторону, как будто меня там не было. У меня зачесались глаза, и я была уверена, что это от запаха уксуса. Вдыхая его аромат, я вспоминала, как мы с мамой вместе готовили бутерброды с картошкой фри. Мама намазывала ломти белого хлеба маргарином и кетчупом, я посыпала их шкварками, а потом раскладывала ломтики картошки. У нас был конвейер по приготовлению этого восхитительного блюда. Добавление шкварок было моим любимым этапом.
– Сомневаюсь, что Марджори следовало заказывать сосиску в тесте для этой собаки, – недовольно фыркнула тетя Джин, когда мы уже шли домой. Хотя вечер был теплым, она, выражая свое отвращение, придерживала ворот кардигана. – Ты видела, какого она размера? Имею в виду, я не уверена, что ей следовало заказывать рыбу с картошкой и для себя. – По понятиям тети Джин, чем шире талия, тем свободнее моральные устои.
Пока я, обжигаясь и пачкая руки сочащимся уксусом, несла наш ужин, завернутый в газету, и старалась игнорировать урчание в животе, тетя Джин продолжала рассказывать о братьях Блэкберн, о Хауденах и своем неодобрении всех, кто пытается «обмануть систему». Она была так же оживлена, как когда говорила о Маргарет Тэтчер, и так же рассеянна, как когда говорила о том, «как было раньше», поэтому я позволила себе отвлечься на Потрошителя и нашего списка.
Ее мнения по поводу Хауденов (грубияны) и о «криминальном элементе» (головорезах), с которыми они имеют дело, навели меня на мысль о подозрительном характере свалки. В памяти сразу всплыло огромное пространство, заваленное разбитыми машинами и поломанным оборудованием. Если б мы с Шэрон обследовали свалку Хауденов – еще одно великолепное место, чтобы спрятать тело, – и выявили бы какие-нибудь нарушения, есть шанс, что я тем самым заработала бы одобрение тети Джин.
Я нашла очередной пункт в нашем списке.
На следующий день я зашла к Шэрон, чтобы рассказать ей о свалке. Она открыла дверь, когда я шла по дорожке, и стояла на крыльце, едва не пританцовывая.
– Давай, давай, – сказала Шэрон, жестом показывая, чтобы я спешила наверх.
Прежде чем я начала рассказывать ей о Хауденах, она села за туалетный столик и включила маленький магнитофон.
– Папа разрешил взять его, чтобы я записала «Топ–40», а я вместо этого сделала запись с телевизора.
– Это запись Потрошителя? – спросила я, разозлившись, когда она шикнула на меня.
Магнитофон ожил, и из него зазвучали слова, которые мы уже выучили наизусть – ведь их повторяли везде, куда бы мы ни пришли, Это был голос Уирсайда Джека[18] – человека, который заявил, что он и есть Потрошитель, и отправил запись со своим голосом помощнику главного констебля Джорджу Олдфилду, возглавлявшему следствие по Потрошителю.
«Я Джек. Я вижу, что вас преследуют неудачи, и вы не можете поймать меня. Я испытываю к вам, Джордж, величайшее уважение, но, Господь свидетель, вы сейчас так же далеки от поимки меня, как и четыре года назад, когда я только начал».
Его чуждый нашему слуху невнятный северо-восточный говор звучал пугающе. Мы прослушали запись в молчании, и Шэрон снова запустила ее.
– Как ты думаешь, это на самом деле он? – спросила я. – Думаешь, мы на самом деле слушаем его?
После того как запись прокрутили в первый раз, люди насторожились и ходили по улицам, готовые услышать этот голос. Если им случалось услышать запись по радио в магазине мистера Башира, они прекращали делать то, чем занимались, и зависали, пока запись не заканчивалась. Каждый раз, когда нам с Шэрон встречался человек, говоривший без йоркширского акцента – большая редкость, – мы спрашивали себя: «Это он? Это он?»
Даже тетя Джин хранила молчание, когда в первый раз слушала запись, а папа сокрушенно качал головой и громко вопрошал, куда катится мир, – редкий случай, когда он выражал свое мнение по поводу чего-то еще, кроме результатов крикетных матчей. Я гадала, слышала ли эту запись мама или ее держали подальше от всего, что связано с Потрошителем. Я даже не представляла, знает ли она, кто это такой.
Появление записи сопровождалось объявлениями на фабриках и в других производственных помещениях о том, что женщины не должны возвращаться домой в одиночку. Мы начали понимать, что Йоркшир изменился навсегда, хотя не представляли, как именно, и это стало очевидным в тот день, когда папа запер заднюю дверь, прежде чем мы пошли спать. Чтобы найти ключ, ему пришлось перерыть все ящики на кухне.
Конечно, некоторое облегчение принесло то, что говор не йоркширский, однако это лишь усилило всеобщее недоверие в нашем городе к неместным. Подозрения, что Потрошитель окажется «одним из нас», исчезли, и у нас появились поводы – раньше мы даже не догадывались о надобности таких поводов – держать чужаков на расстоянии и не впускать их в наш круг.
– Я знала, что он окажется не йоркширцем, – сказала тетя Джин.
– Значит, мы можем остаться тут? Значит, нам не надо переезжать? – тут же спросила я. Заметив, как переглянулись тетя Джин и папа, я поняла, что между ними велись разговоры, о которых я ничего не знала.
Я так и не рассказала Шэрон об угрозе переезда, и, сидя на ее кровати, слушая запись и наблюдая за ее оживленным лицом, решила оставить это на другой день, а пока рассказать ей о свалке и напомнить о том, что тело Джейн Макдональд было найдено детьми, а тело Айвонн Пирсон – спрятано в мусоре. Шэрон уставилась на меня с открытым ртом, и я осознала весь ужас, крывшийся за моими словами. Мы договорились, что свалка должна стать следующей в списке.
4. Свалка
Идеальное место, чтобы спрятать тело.
Туда легко пробраться, и по ночам там никого нет.
Задействован «криминальный элемент» (по словам тети Джин).