– Вы навещаете родственника?

Мужчина, сидевший рядом с Майком, делал медленные и долгие затяжки сигаретой, держась за капельницу, подсоединенную к его руке. Майк подозревал, что мужчина не так стар, как выглядит. Разрушительные последствия болезни и, возможно, курение добавили лет чертам, однако его глаза оставались молодыми. Они вдвоем сидели на шаткой деревянной скамейке у входа в больницу. После «инцидента» Майк стал приходить сюда каждый день, хотя Стивена уже давно выписали. Он просто не знал, куда еще пойти.

В первый раз, когда Майк привез Стивена, он оставался в больнице до тех пор, пока не приехала его мама, а потом вернулся в школу, где они с директором встретились с родителями Ричарда и Нила. Встреча получилась удручающей. В то время как родители Нила заставили сына принести извинения, нашли кучу оправданий его поведению, заявив, что «это же мальчишки», Ричард даже не извинился, и Майк воочию убедился, почему у Кевина Карлтона такая репутация. Мужчина не произнес ни слова, просто таращился, не мигая, на директора, который почему-то мямлил и запинался в его присутствии. Говорила его жена, и она дала понять, что инцидент был «недоразумением». Единственным признаком уязвимости, что Майк выявил в Ричарде, было то, что мальчик постоянно следил за выражением лица отца, пока говорил, выискивая одобрение. Майка передернуло – настолько все это было знакомо.

После той встречи он взял отпуск. Каждое утро надевал костюм и галстук и приходил в больницу, где целыми днями сидел, наблюдал и думал. Однако объяснять все это мужчине Майк не собирался.

– Не совсем. Я навещаю своего ученика, – солгал он, поворачиваясь к мужчине и сухо улыбаясь.

– О, то есть вы учитель? Значит, мне стоит последить за своим произношением… – Мужчина рассмеялся, но смех перешел в кашель, сотрясший его костлявое тело, и Майк кивнул. – Ну, вы молодец, – сказал мужчина, отдышавшись. – Надо же, прийти проведать ученика… Не могу представить, чтобы кто-то из моих учителей был так заботлив. Ублюдки.

Майк снова кивнул, не зная, что сказать на это.

– В мои времена учителя скорее были бы рады запихнуть тебя сюда, – продолжал мужчина, качая головой. – Я не раз приходил домой весь в синяках. Может, сейчас все по-другому… – Он бросил сигарету на землю, придавил ее тапком, поднялся на ноги и стал медленно брести к раздвигающимся дверям больницы, тем самым спасая Майка от необходимости комментировать.

Тот размышлял над словами мужчины, радуясь тому, что не понадобилось отвечать. Что он мог сказать?

«Я совсем не отличаюсь от тиранов, что учили тебя…»

«Я, по сути, виноват в том, что мальчик оказался здесь…»

* * *

В дни, последовавшие за нападением на Стивена, Майка преследовали воспоминания об отце. Он помнил себя в доме своего детства, в похожем на пещеру коридоре, а под ногами был клетчатый пол в черно-белую холодную плитку. Майк был одет в форму подготовительной школы – шорты и блейзер, – коленки у него были в ссадинах, а волосы торчали дыбом после того, как он снял фуражку. Он уже не мог вспомнить, что его так расстроило, зато помнил, как над ним нависал отец.

– Хватит. Плакать, – приказал тот с типичной суровостью военного. Майк медленно поднял на него глаза, из которых текли слезы. – Плачут только неженки, – зарычал отец, и от этого слезы потекли только сильнее.

Он заставил Майка стоять в углу до тех пор, пока тот не перестал плакать.

Позже, когда он рассказывал матери, что произошло, та прижала его к себе.

– Постарайся не обижаться на папу, – сказала она, гладя его по голове.

По словам матери, отца изменила война, хотя Майк не помнил, каким отец был до нее. В тот день он принял решение никогда не стать таким, как отец. Отказавшись от военной карьеры, он, к постоянному и глубокому презрению своего отца, стал учителем в государственной школе.

Майк помнил тот страх, что после того случая поднимался в нем каждый раз, когда отец входил в комнату. Помнил, как чашки дребезжали на блюдцах, когда мама за завтраком ставила их на стол. Помнил и таблетки, что она стала принимать «от нервов», причем в таком количестве, что вскоре и сама стала дребезжать. А сейчас? Майк не понимал, когда или как это случилось, но почему-то, несмотря на все усилия, он стал именно таким, каким поклялся не быть.

* * *

В тот вечер, когда вернулся домой, он вдруг сообразил, что делает – вставляет ключ в замок, – и вместо этого постучал. Он внимательно наблюдал за реакцией Хейзел, когда та открыла дверь, и поморщился, когда она отпрянула в ответ на его попытку поцеловать ее в щеку.

– Входи, – сказала Хейзел, и он последовал за ней на кухню, где она готовила ужин. Они еще раньше договорились, что он сможет приходить, чтобы поговорить, когда Пол будет на хоре или на репетиции оркестра, или на занятиях тем, что никогда не интересовало Майка.

– Надеюсь, день прошел хорошо? – спросил он, веря, что его голос звучит непринужденно. Хейзел повернулась к нему и посмотрела с изумлением. Неужели он так давно об этом спрашивал?

– Гм. Да. Спасибо, – ответила она. – А у тебя? – Хейзел раскраснелась от жара, стоявшего в кухне, и сейчас в макияже и босиком напоминала ему ту девушку, с которой он когда-то познакомился.

Майк заскрежетал зубами, выдвигая стул из-под большого обеденного стола, где они обычно ели в полной тишине.

– Сядь, – мягко сказал он и указал на место напротив. Она села, глядя на него, как на сумасшедшего, что, как он предположил, возможно, было правдой. – Я… в общем… я просто хотел сказать, что очень сожалею, – сказал Майк, понимая, что его слова звучат высокопарно. – Обо всем. Я знаю, что жить со мной было нелегко. И длится это давно.

Хейзел несколько мгновений пристально смотрела на него.

– Ну-ну, – сказала она так, будто сомневалась в том, что правильно его расслышала.

– Я просто хотел спросить, не поздно ли. В смысле, для нас. – Майк опустил взгляд на стол, не желая видеть выражение ее лица или читать ответ в ее глазах.

Хейзел протянула руки через стол, и он ухватился за них, все еще не в силах поднять глаза. До него донеслось ее прерывистое дыхание.

– Майк. Спасибо за эти слова. За то, что сожалеешь. – Ее голос дрогнул от эмоций. – Ты даже не представляешь, как много они для меня значат. – Она резко втянула в себя воздух. – Но уже слишком поздно.