Несколько месяцев назад Андрей сидел в комнате Настоятеля и тот говорил:

– Ты спрашиваешь меня, способна ли душа, которая обрела веру и стоит на пороге любви, на убийство? Да, способна по двум причинам. Первая – она снова сдалась телу. Так поступила Джонни, когда сказала Максу: «Ты такой же, как твой отец!» И вторая причина – душа преследует высшую цель, которая одна только и может оправдать убийство, но притом только если убийство это предопределено. Так поступил Макс, когда решил убить отца в себе.

Андрей спрашивал:

– Но насколько душа должна поддаться телу, чтобы совершить убийство?

Настоятель отвечал:

– Ровно настолько, насколько и возвыситься от него, чтобы стоять на пороге любви.

Андрей проснулся от грохота лифта. Он не понимал, сколько прошло времени: Джонни забрала часы. Солнце уже начинало клониться вниз, доставало до верхушек деревьев на противоположной стороне реки. Его жар остывал, а желтизна становилась уютной.

Он посмотрел на лист, который напечатал ночью, и перечитал его:

«Может ли человек радоваться жизни, если он прикован к коляске и не способен двигаться, если его брат погиб, убивая в себе отца, а мать сразила болезнь, если его отец оставил его? Может! Если этот человек знает про себя все, если он знает, что он принадлежит роду, который дал начало этому городу и поддерживал в нем жизнь, если он знает, что ему выпала честь продолжать этот род, каким бы немощным он кому-то ни казался, если он знает, что обладает силой и навыками, которые помогут ему сделать то, чего от него требуют прошлое настоящее и будущее. Я не могу говорить, но могу писать, я не могу двигаться, но способен мыслить, и в этом моя сила.

Я хочу, чтобы ты знал, что я презираю все, что в тебе есть. Я хочу, чтобы ты знал, что я помню каждый твой шаг, все твои преступления против нашей семьи, я знаю о том, что сделали твои предки, я знаю, что ты сам убил моего деда, когда толкнул его, я помню, как ты пытался убить и меня. Я хочу, чтобы ты знал, что я желаю твоей смерти, твоего исчезновения, что я не буду молиться о тебе, не буду вспоминать тебя, мне достаточно знать, что тебя не существует. И если бы я только мог, я бы сделал больше: я смыл бы с себя твою внешность, избавился от нее, выжег, уничтожил. Снял бы с себя, как грязную одежду, и бросил в костер!

Я хочу, чтобы ты знал, что я напечатал это своей рукой на машинке своих предков!»

Лифт гудел. Джонни вошла, подошла к машинке и написала: «Я нашла его, он будет здесь через час, пойдем прогуляемся». Она взяла его коляску и покатила к выходу.

Они вышли на набережную. Пахло свежестью и кленовой горечью. Катера привозили с дневной смены первые партии рабочих. Доморощенные спортсмены вышли на вечернюю пробежку и обегали, огибали рабочих, будто боялись к ним прикоснуться.

Джонни прикурила сигарету, дала затянуться Андрею и посмотрела на часы. Есть еще полчаса, и она покатила коляску вдоль парапета. Мимо них шли парочки и одинокие мужчины, и Джонни поймала себя на мысли, что она больше не смотрит на них, не выискивает своего отца. Она подумала, что так и должно было быть, теперь, когда она сделает шаг, который не может сделать Андрей, его будет достаточно, чтобы понять, что те, кого мы ищем и ждем, не придут, пока будут побеждены своим телом, своим страхом оторваться от него и последовать за душой. Прошлое, настоящее и будущее требуют от нас этой борьбы. Ее результат и есть наш единственный выбор. И теперь она сделала его, и она сделает так, что они встретятся.

Солнце опустилось за деревья, и они стали возвращаться к пирсу. Набережная неожиданно опустела. Когда они подошли к понтону, куда приставали катера с завода, рабочий накрывал их брезентом. Джонни спросила, когда приходит последний, и он сказал, что это и есть последний. Она оглядела набережную. Кости нигде не было видно.