Джонни вышла из гостиницы, подошла к парапету набережной и взглянула наверх, пытаясь угадать на стеклянном полотне здания окно их с Андреем комнаты. Нашла. Оно было единственным открытым на последнем этаже, но Андрея в нем не было видно. Видит ли он ее оттуда? Поймет ли, что происходит? Угадает ли, что она обманывает его? Из всех возможных адресов, которые они выписали из справочника еще неделю назад и где она могла найти его отца, она обошла уже все, причем безрезультатно. И вот уже второй день просто шатается по улицам города и заглядывает в лица прохожих. Это все, что ей осталось. Не может же она сказать Андрею, что все кончено.

Она и себе боялась в этом признаться. Ей и самой было жизненно необходимо увидеть этого человека. Ей, у которой никогда не было собственного отца, которая считала своим отцом Настоятеля, которая узнала, что он ее опекун, только когда ей исполнилось восемнадцать. Она чувствовала, что в этом поиске есть нечто важное и для нее, что отец Андрея может оказаться отражением ее отца и, если когда-нибудь ей придется отправиться на поиски своего, она уже будет вооружена опытом. Ей хотелось увидеть и услышать, что скажет и почувствует тот, кто оставил тебя. И еще одну мысль она прятала от себя: если Костя не захочет даже принять Андрея, даже вспомнить его, значит, это может случиться и с ней, – и тогда лучше не искать, не разочаровываться.

Когда Андрей сказал Джонни, что хочет найти отца, она вдохновилась его желанием и открыла для себя, что даже идея о том, что можно разыскать того, кого не видел много лет или вообще не знал, возможна. Она ведь никогда не думала об этом раньше. Может быть, потому, что у нее не было воспоминаний, которые стали для Андрея топливом, а было лишь неясное чувство, что отец существует. Даже не отец, а его тень, силуэт на обоях, растворенный в воздухе призрак. Но в этом поиске чужого отца вдруг проснулись и соединились все ее инстинкты: иметь своего, узнать его, быть с ним. Она вдруг поняла, что, хоть все, что есть у нее в жизни, она обрела благодаря Настоятелю – ее силы и вера – родное и привычное ей, оно все же остается насажденным извне, а сама она живет с чувством, будто кто-то посадил в нее чужие семена, которые не дают прорасти и вытянуться в стебли ее собственным.

Она не была разочарована, нет, но подозревала, что у нее могла быть и другая жизнь, что в ней спят, находятся в зачатке черты характера, о которых она не знает. И вот теперь, когда она ищет с Андреем его отца, что-то новое, неведомое ей проснулось внутри и начало вытягиваться. Может, этот город, в котором она была всего несколько раз по делам Настоятеля, а теперь прожила здесь неделю, сделал ее старше и больше. Она еще не могла сформулировать, как именно, но радовалась этому, наслаждаясь новыми границами. Всю свою жизнь она провела в «Сказке» среди стариков и Свидетелей, где не было даже ее сверстников, и когда появились сначала Андрей, а потом Макс, она открыла, что за пределами этого пансионата существует что-то еще. И потом, когда она стала задавать вопросы и когда Настоятель рассказал, что ее оставили на пороге, как куклу, она ощутила, что ей не хватает воздуха. Но теперь Джонни дышала полной грудью.

Она спрашивала себя, почему не хочет найти мать, и отвечала, что Настоятель дал ей ту заботу, какую может дать женщина. И потом, он всегда был с ней бережен, да, не ласков, не нежен, а именно бережен, как с чужой, очень дорогой даже не вещью, а даром, наследием, к которому нельзя прикоснуться, которое нельзя присвоить, его можно только хранить и оберегать для кого-то другого. Он никогда не смог бы стать ей отцом. Ее отец был сильнее, намного сильнее, и эту силу она чувствовала в себе. Но не осталось ничего, никаких документов, никаких примет, которые могли бы ей помочь найти его. Поэтому всякий раз, когда она шла, ехала по возможным адресам, где мог жить Костя, она всматривалась в мужчин, которых находила привлекательными, всматривалась грубо и нагло, выпрашивая их взгляда и внимания, и когда они, одолев смущение, повиновались и отвечали, она пыталась понять, мог бы тот или этот быть ее отцом. Но все они оказывались слабаками: снова смущались, прятали взгляды, избегали ее. И когда она приходила в квартиры, в которых мог жить Костя, то и там, если открывали мужчины, долго смотрела на них, не оставляя надежды угадать отца. Она ждала, что ее окликнут, но вместе с тем и боялась этого: кто мог узнать ее, спрятанную под толстовкой, похожую на мальчишку? Желая всем своим сердцем быть вновь обретенной чьей-то дочерью, она зачем-то пряталась в мешковатой одежде.

Если бы ее отец, говорила она себе, поступил с ней так же, как отец Андрея поступил с ним, с его братом и матерью, она бы все равно любила его. Она ведь любит его теперь, когда знает, что он ее бросил, оставил. Она ведь находит для него множество оправданий и обвиняет только свою мать, которую не знает и даже не чувствует. Она представляет варианты развития событий, где всегда виновата мать, а отец, кем бы он ни был, случайным любовником или насильником, но чаще любовником или мужем, становится жертвой ее неуемного самолюбия. Ведь это мать оставила ее. Неважно как, у него на руках ли, и он вынужден был подкинуть ее в «Сказку», сама ли подкинула ее, но все же она, мать, сделала это первой.

Мой отец, воображала Джонни, живет, снедаемый чувством вины за то, что позволил матери бросить меня, он вернулся тогда, а Настоятель уже забрал сверток. Ведь если она чувствует, что он нужен ей, значит, и он чувствует то же самое, не может быть ничего логичнее этой мысли. Если следовать ей, тогда и отец Андрея тоже должен желать с ним встречи. Не может же человек просто жить, зная, что у него есть сын или дочь, говорят, когда людям отнимают руку или ногу, они продолжают чувствовать ее всю жизнь, будто она еще на месте, чувствуют каждый палец, каждый сустав и даже боль в несуществующей конечности. С отцами должно быть так же, они, зная, что у них есть дети, чувствуют их боли и переживания, может даже принимают их за свое плохое настроение или подменяют это чувство давлением из-за плохой погоды. Она верит, что с отцом Андрея просто что-то произошло, какой-то надлом, он тоже хочет быть рядом с сыном, но почему-то не может, слишком много условностей, слишком много всего, чего она не знает, не понимает.

Джонни не знала, куда идти. Она стояла, опершись на парапет, и глядела на пристань. Мимо нее шли рабочие, выстраивались в очередь к кассе, угрюмо покупали билеты, спускались на небольшой понтон на реке и усаживались в катер. Он отходил, подходил другой, и вереница рабочих и катеров шла по кругу, не заканчивалась. Катера плыли на другой берег, где находился завод. Простые мужчины, думала Джонни, глядя на рабочих с простыми, уставшими лицами.

Мужчины молчали, курили, ожидая отправления. И ее вдруг осенило: отец Андрея работал на заводе. Она поняла, что ей нужно туда, с этими мужчинами. Она сможет найти его там. Даже если там тысячи трудяг, вряд ли среди них найдется больше однофамильцев, чем в целом городе. Джонни побежала к кассе и купила билет.

Катер был битком. Джонни протискивалась в поисках места, вдыхая кислый запах пота, перегара, табака и копоти. Она забралась на самый нос катера и стала смотреть на работяг сверху. Они сидели на узких, деревянных, кое-как приделанных к бортам досках, отполированных задницами и временем, прижавшись друг к другу плечами. У каждого из них есть дети, думала Джонни, и все они, должно быть, счастливы, и все они, должно быть, хорошие отцы.

Катер тронулся, быстро набрал скорость и теперь несся, задрав нос, который разрезал волны и окатывал Джонни брызгами. Ей стало весело. Но лица мужчин были по-прежнему черны и угрюмы. Ни брызги, ни утреннее солнце, которое будто зажигало их в полете, не радовали работяг. Все до единого молчали, то ли потому, что двигатель работал слишком громко, лишая их возможности слышать друг друга, то ли потому, что они все еще дремали, оставаясь мыслями в своих кроватях, в объятиях родных.

Джонни заметила, что работяги изредка поглядывают на нее, но не так, как она, открыто и прямо, а не выдавая своего интереса, недоверчиво и даже брезгливо. Она почувствовала себя неловко, будто нарушила утренний ритуал, в котором участвуют только мужчины, почувствовала себя лишней, закурила и стала смело отвечать им взглядом: я своя, я с вами, я вас понимаю. Но они не выспались, они устали, их интерес к ней угас, они снова уставились в пол и погрузились в утреннюю дрему, пока еще есть на нее время, пока катер укачивает их. Джонни подумала, что среди них нет ее отца. И быть не может. Слишком далеки все эти люди от портрета, который она себе нарисовала.

Она стала выискивать отца Андрея. Она помнила его с тех пор, как он приезжал в «Сказку», и была уверена, что узнает его сразу, ведь не может измениться человек до неузнаваемости, в нем всегда остается что-то постоянное, черты, по которым можно понять, как он выглядел даже в младенчестве. Глядя на стариков в «Сказке», она часто представляла их детьми, стоило только мысленно разгладить их морщины, ведь они и вели себя так же: капризничали, требовали внимания и помощи. Но он еще не старик, ему, как и ее отцу, примерно сорок пять.

Джонни заметила в толпе мужчину, который напугал ее своим видом. Его лицо было полностью обожжено, будто стянуто страшной маской из кожи и бугров. Его голова была спрятана под кепкой, но видно было, что ожог уходит под нее и еще вниз, под ворот светлой рубашки. Они встретились взглядами. Он поднял руку и поправил кепку, и она увидела, что и руки его обожжены. От кистей под рукава уходили те же шрамы, что и на лице, натянутые, готовые лопнуть от прикосновения, они, казалось, мешали ему свободно двигаться. Ей стало не по себе. Она подумала о том, что человек этот, должно быть, хороший, потому что страдают только те, кто этого достоин. Как Андрей, как Макс, как она.

Катер подошел к небольшому пирсу, и рабочие, не дожидаясь, пока на тумбу накинут швартовые, начали спрыгивать. Берег реки был спрятан высоким ивняком, через который тропинка пролегала от пирса и упиралась в проселочную дорогу. На ней стояло несколько автобусов. Следом за первым катером подошел второй, затем третий, и уже целая толпа текла к автобусам. Рабочие шумно набивались в них, чтобы ехать на завод. Джонни несло людским течением. Она неожиданно для себя оказалась в тесном проходе автобуса и не могла шевельнуться, удерживаемая со всех сторон горячими телами. Один из рабочих уступил ей место, она села, прижалась лбом к стеклу и смотрела, как те, кто не влез, курили и оживленно болтали в ожидании следующего рейса. Она снова увидела того, в шрамах от ожога, он смотрел прямо на нее. Автобус тронулся, а он так и смотрел, провожая ее взглядом. Она подумала, что, если бы он оказался ее отцом, она смогла бы полюбить и его маску.

Тот, что уступил Джонни место, стал расспрашивать ее, куда она едет. Она сказала, что к отцу, на работу, выдумала, что ей нужно срочно с ним повидаться: он кое-что забыл, а это очень ему нужно, но только она не знает, как его найти. Мужчина спросил, как зовут отца, и сказал, что поможет ей, нужно только взять пропуск в бюро, там знают, в каком цехе искать, а уж он ее проводит.

Они вышли из автобуса. Толпа поспешила через проходную, рядом с которой стоял вагончик бюро пропусков. Джонни не пришлось ничего говорить, мужчина все сделал сам, она только наблюдала, пока ждала его, как подъезжают автобусы с новыми и новыми партиями рабочих и как их бурлящая масса вливается в узкие двери проходных и растекается по заводу.

После проходной Джонни с попутчиком снова сели в автобус, который повез их через завод. Они подъехали к высокому глухому зданию из красного кирпича, опоясанному трубами. Вошли в ворота, прошли по коридору и оказались в большом холле, который, видимо, был комнатой отдыха для рабочих. Одна сторона по периметру была уставлена шкафчиками, где переодевались рабочие, на другой стороне стояли столы и стулья, несколько диванов, теннисный стол и буфет. Мужчина попросил ее подождать, а сам скрылся за дверью, ведущей в ангар.

Джонни села на стул и услышала, как бьется ее сердце. Она не знала, что скажет Косте, – наверное, что приехала сюда с Андреем и он хочет увидеться. Что будет дальше – неясно, она оказалась не готова к этой встрече. Ее отрепетированной речью было (когда ей открывали двери квартир) «здесь ли живет тот-то и тот-то?». И все эти дни, пока она искала его, она готова была только к ответу, что ошиблась адресом. Бывало, что ее спрашивали, зачем он ей нужен, и она отвечала, что надо. Дальше разговор никогда не заходил. А теперь, когда она точно знает, что нашла его, ведь ей выдали пропуск, значит, он наверняка здесь, они не могут ошибиться там, в своем бюро, теперь она не знает, что скажет ему, и уж тем более не знает, что он ей ответит. Все ее воображение, когда-то подсказывавшее, что он будет рад тому, что сын хочет его увидеть, вдруг перестало ей отвечать. А вдруг он ее не вспомнит? Слишком много времени прошло. Да и кем она была для него? Обычная девчонка, мужчины не обращают внимания на обычных девчонок. И она решила, что единственный способ остановить волнение – это скорее увидеть его. Она вскочила со стула и вошла в ангар.

Работы еще не начались. Ангар был темным, мертвым и оттого казался дырой, бесконечно длинной шахтой. Лишь несколько подвесных фонарей выхватывали из темноты ее куски. Джонни заметила своего провожатого. Он беседовал с мужчиной, но она не могла его разглядеть – оба были в сотне метров от нее. Рядом с ними над полом нависала огромная печь, но она не горела, а застыла в воздухе безжизненной глыбой. Джонни двинулась к мужчинам. Провожатый стоял спиной и заслонял собеседника. Когда он взмахнул рукой, Джонни вдруг увидела манжет светлой рубашки – он прятал шрамы ожогов, ускользающих под него, словно змеи. Мужчина почувствовал ее и выглянул из-за спины провожатого. Это был он, тот обожженный, тот, что смотрел на нее. Он кивнул, и провожатый ушел, оставив их вдвоем.

Она смотрела на Костю, он на нее. Они молчали так долго, что она смогла разглядеть его лучше. Лицо было обожжено настолько, что не хватало кончика носа и правого уха. Нос открывался двумя черными дырами. Не осталось и следа от прежнего лица, лишь небольшая полоска гладкой кожи на лбу, перед тем местом, где обычно начинают расти волосы. Обожженные веки, казалось, не держали глаз, из-за чего те были навыкате. Моргал он, ей казалось, с большим усилием. Голова тоже была обожжена, на ней не было волос, только небольшой клок слева, в остальных местах их щетина пробивалась сквозь корявые бугры, обтянутые ломтями красной кожи. Все лицо было искорежено, будто из него вырвали клочья мяса и наспех замазали пластилином. Она не верила своим глазам, теперь она не могла вспомнить его прежним.

Джонни сказала, что ошиблась, но Костя заговорил и остановил ее. Это был тот же голос, она узнала его, только теперь звучал он со свистом. Костя произносил слова медленно и шепелявил, будто натянутая кожа мешала до конца сомкнуть челюсть. Нужно было догадываться, прокручивать услышанное еще раз, чтобы понять его слова.

Костя сказал, что помнит Джонни, назвал ее по имени, которое она себе выдумала. Спросил, зачем она пришла, а она спросила: что с вами случилось? Он сказал, что если что-то с Андреем, то у него нет денег и ему сейчас не до этого. Она сказала, что дело не в деньгах и что с Андреем ничего не случилось, он здесь, в городе, и хочет повидаться. Он сказал, что вряд ли это возможно, он работает целыми сутками, его печь погасла – и теперь ему нужно запустить ее снова, и потом, о чем они могут говорить с Андреем, ему сказать нечего, а Андрей сказать ничего не может. Костя сунул руку в карман, нашарил там мелочь и протянул Джонни. Сказал: вот, купи себе мороженого и поезжайте обратно в «Сказку», это было плохой идеей приходить сюда. Но Джонни сказала, что Андрей может говорить, потому что умеет печатать на машинке и так общается.

Костя умолк. Смотрел на Джонни, а она не могла понять, о чем он думает, потому что невозможно понять, о чем думает человек, когда лицо его спрятано под маской. Он и сам, видимо, понимал, что его мыслей не угадаешь, поэтому не отводил от Джонни взгляда, смотрел смело и через минуту молчания сказал: что тебе нужно? Она сказала: чтобы вы встретились с Андреем. Он сказал: что вы задумали? Она сказала: с тех пор как погиб Максим, я все время думала, чем он может быть похож на вас, я ведь не особенно хорошо знала вас тогда, но мне казалось, что у вас может быть такая же большая душа, как у него, и если вы боитесь своего внешнего вида, то… Костя оборвал, крикнул: перестань нести свою цветочную чушь, убирайся отсюда, и если не можешь сама, тогда я позвоню твоему отцу Настоятелю, чтобы он приехал за вами! Она сказала: он мне не отец. А потом: я знаю, что вы заканчиваете в пять. Мы живем в городе, в гостинице у причала, куда приходят катера, и будем ждать вас там, на берегу, сегодня. Она развернулась и ушла.

Джонни неслась к проходной так быстро, как только могла. Проскочила через турникет, выбежала на проселочную дорогу и пустилась к пирсу. Бежала, пока не выбилась из сил, упала на траву, и из нее вырвался крик, крик отчаяния и ужаса, которые ей пришлось пережить. Она уткнулась в землю и заплакала.

Обратный катер был полупустым. Джонни ехала по реке, по берегам заросшей ивняком, и думала о том, стоит ли говорить Андрею, что она нашла его отца. Он знает, что это практически невозможно, но если так, если промолчать, продолжить обманывать его, то ей придется выдумывать и имитировать эти поиски еще очень долго. Она должна ему сказать. Но если она скажет ему и они будут стоять вечером там, на причале, и ждать его, а он не придет, сможет ускользнуть от них, это разочарует Андрея, убьет его. Она больше не хочет, чтобы то, что она говорит, убивало кого-то, хоть Настоятель и сказал ей, что она не виновата в смерти Макса, что она не знала, что говорит, не знала, что у фразы, которую она произнесла тогда, ночью, есть прошлое, настоящее и будущее.

Наш выбор, говорил ей Настоятель, всегда остается предопределенным. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, каким человек приходит к этому выбору – побежденным своим телом или с победившей душой. Только вот сейчас она не знала точно, что именно в ней побеждает и одержит победу к тому моменту, когда она вернется в гостиницу.

Она вспомнила, как Макса привезли совсем маленького, а ей тогда уже было десять. Разве она могла относиться к нему иначе, разве могла принять его за кого-то большего, чем просто мальчика, который вырос у нее на глазах? Она любила его, только другой любовью, не так, как он хотел, хоть он повзрослел, вытянулся и стал мужчиной. Она не могла. А он требовал от нее этой любви, дрался каждый божий день, как будто угрожал не себе, а ей, но даже тогда она не могла. Она всегда знала, о чем он молчит, когда приходит, и молилась о том, чтобы он не сказал ей это, делала вид, что не понимает. Когда он пришел к ней перед той дракой с полицейским, перед тем как его посадили в тюрьму, был пьян и схватил ее за руку, а она боялась, что он решится сказать и ей придется ответить, что они просто друзья и не больше, а если она скажет это, то потеряет его – и неизвестно, что он сделает с собой или даже с ней, потому что он так отчаялся к тому времени, что она стала по-настоящему переживать и даже бояться его, но он держал ее за руку и в конце концов ничего не сказал, но поступил по-другому. Он потянул ее к себе, и она подалась за его рукой, не смея обидеть его чувства, а может просто испугавшись, что Макс может причинить ей боль, и она позволила ему там, в темноте, взять себя и сразу же пожалела, потому что это было еще хуже, чем сказать ему «мы просто друзья». Но она поняла это потом, когда сказала ему «уходи, ты получил что хотел» и даже ничего не добавила про друзей.

Теперь она точно знала, что в тот момент ее тело победило ее, потому что если бы победила душа, то он хоть и поступил бы так же, то есть прицепился к тому верзиле, а потом избил полицейского, она все же осталась бы с ним честна, и то, что он сделал, было бы, конечно, тем же самым, но как будто другим на вкус. Но она обманула своим телом, позволила тому, кто рос у нее на глазах, думала, что, соединившись с ним, она успокоит его, но все было наоборот: она погубила его. Сейчас благодаря Андрею она знает, что когда любишь кого-то и соединяешься с ним, то как будто берешь у него часть души, которая неразлучно с тобой, хочешь ты этого или нет. И с того вечера Макс стал носить эту ее часть души, но хотел полноты, что было невозможно, это мучило его, а она ненавидела себя, ведь если бы она этого не сделала, не струсила, не позволила ему тогда взять ее, он бы не пришел к ней второй раз в ту ночь, когда разбился, а она бы не сказала ему того, что сказала. А потом она опять смалодушничала, когда писала ему в тюрьму, посчитала, что может помочь ему, но дала ему еще одну надежду, которую сама же и похоронила в ту же проклятую ночь. Но разве могла она поступить иначе? Не могла.

Катер причалил к пирсу, остановился в тени гостиницы. Им нужно будет быть здесь в пять, чтобы не пропустить его, прийти пораньше. Джонни посмотрела на часы: двенадцать десять. Значит, у них есть еще пять часов. А у нее есть время, чтобы понять, что она должна сказать Андрею, а вернее понять, что побеждает: ее тело или душа.