Как только Джонни вышла из ангара, Костя сразу же отправился к бригадиру смены и пожаловался, что неважно себя чувствует. Его отпустили домой. Он вышел с завода, перебрался в город на катере и сел на автобус в «Лесную сказку». Когда он приехал туда, солнце уже пряталось за верхушками деревьев. Автобус останавливался напротив проходной, где сидел сторож, поэтому ему пришлось проехать на одну остановку дальше, а потом возвращаться назад. Он не пошел по дороге, решил срезать через лес и рассчитал, что если пойдет по прямой, обрезая ломоть поворота дороги, то упрется прямо в домик Настоятеля. Только бы он был дома. Нехорошо будет, если придется его дожидаться.

Он шел по зарослям в белых летних туфлях, белых брюках, в светлой рубашке с длинным рукавом и подумал, что нужно было переодеться, пожалел, что не взял с собой рабочие сапоги, потому что его туфли уже промокли, а брюки стали грязными. Но было поздно, не было времени возвращаться, придется их выбросить. Он подошел к забору «Сказки». Забор был довольно высокий. Костя подпрыгнул, зацепился руками за край, но подтянуться ему не удалось. Он огляделся по сторонам, как будто точно знал, что то, что ему нужно, лежит здесь, взял бревно, упер его одним концом в забор, а другим в основание ближайшего дерева, забрался по бревну, как по мостку, и посмотрел поверх бетонного края. Значит, он все правильно помнил – домик Настоятеля был прямо перед ним, угадывался, спрятанный деревьями и кустарником. Все тот же, с облупившейся штукатуркой, неказистый, уютный. Хотел бы он и сам провести свою старость в таком домике. Он оттолкнулся от бревна, подпрыгнул и вытянулся на руках, затем перекинул по одной ноге через забор и шумно рухнул на землю. Одна туфля отлетела в сторону, и порвалась брючина. Костя чертыхнулся, встал, поправил рубашку и поскакал на одной ноге за туфлей. Обувшись, пригнулся и стал пробираться к окнам дома.

Вход в домик находился с противоположной стороны, и у Кости была возможность осмотреть комнаты по кругу. Первое, что он увидел, – скромную кухоньку с переносной газовой плитой на деревянном столе в углу. На нем же железные кружки, несколько приборов. Над ними небольшой самодельный деревянный шкаф, на полу пара табуреток. Остальное пространство было заставлено хозяйственными предметами: метлами, лопатами, ведрами. Алюминиевый умывальник висел над облупившейся раковиной, в которой лежало несколько грязных тарелок. Подоконник был заставлен пыльной мелочовкой и горшками.

Он двинулся дальше. Это была спальня, и Настоятеля в ней тоже не было. Здесь все в порядке, подумал он, когда увидел аккуратно застеленную кровать и две голые тумбочки по краям. Ничего лишнего, линия переходит в линию, ровные углы – в квадраты. Он зашел за угол и оказался напротив гостиной. Настоятель сидел к нему спиной на диване. Перед Настоятелем по центру комнаты у стены стоял священный столб, в кармане которого курилось подношение. Костя обогнул домик еще раз и дернул дверь. Тонкая, она легко подалась, он медленно открыл ее и вошел. Пахло ладаном, как тогда, на службах, и еще стариком. Как же он ненавидит этот запах! Он на цыпочках прошел по комнатам, как будто хотел убедиться наверняка, что никого, кроме Настоятеля, нет, и только потом вошел в гостиную. Костя встал у Настоятеля за спиной и решил, что может просто взять и размозжить ему голову, но это было бы слишком – убить спящего человека, поэтому обогнул диван и встал перед Настоятелем. Оказалось, что тот не дремал, смотрел на Костю, будто знал о его присутствии с того самого момента, как он упал с забора.

– Я знаю тебя, – сказал Настоятель. – С этим лицом ты похож на себя больше, чем с прежним.

– А вы постарели.

– Ты боишься. Я слышу, как стучит твое сердце. Трудно себе представить, что человек, которого ты всю жизнь считал безнадежным калекой, оказался способным на многое, правда? Велик Господь! Ты хочешь спросить, что я знаю. Слишком много, чтобы ты мог спать спокойно. И я знаю все, что ты хочешь сказать мне, так что делай то, зачем пришел.

Костя взял диванную подушку и накрыл лицо Настоятеля. В конце концов он сам этого хотел. Костя постоял несколько минут, затем отнял подушку и поднес ухо ко рту старика. Убедился, что тот не дышит, и аккуратно положил подушку на место. Теперь нужно вернуться в город, к гостинице. Он снова перелез через забор, прошел по лесу до остановки и сел в автобус. В город он приехал в пять пятнадцать. Он испугался, что не застанет их. Последний катер давно причалил, и они наверняка уже поняли, что его на нем не было. Но когда он подходил к набережной, то заметил на понтоне Джонни – она разговаривала с матросом. Он понял, что она уже ищет его, но решил не показываться, последить за ней и вошел в небольшое кафе на первом этаже гостиницы, откуда мог наблюдать из окон.

Кафе было пустым. Только пара мужчин сидела в самом углу за столом, уставленным пустыми рюмками. Он подошел к стойке и заказал сто граммов водки. Выпил, подсел к окну и стал смотреть на Андрея. Неужели Настоятель был прав и он испугался его, немого и обездвиженного, жаждущего мести, как будто он мог ее воплотить, неужели он все помнит? У этого парня ведь было столько шансов умереть и не мучиться параличом, но он не воспользовался ни одним из них. И эта чертова машинка, которую он хотел разобрать еще до того, как старик заметил ее за дверью, она всегда мешала ему одним своим существованием. Джонни что-то говорила Андрею, затем пошла вдоль набережной, оставив коляску у понтона. Костя громко попросил принести ему еще сто. Бармен не разобрал его просьбы, переспросил, Костя повторил просьбу, и мужчины в углу засмеялись. Костя понял, что над его голосом, нелепым, натянутым, шепелявым, который он и сам ненавидел, и это разозлило его. Но когда бармен поставил перед ним графин, один из мужчин крикнул:

– Эй, урод, не хочешь и нас угостить?

Костя повернулся, встал со стула, молча подошел к ним и хотел ударить крикнувшего в челюсть, но промахнулся. Оба резко вскочили. Один схватил бутылку и ударил Костю по голове. Он упал, но все еще был в сознании и чувствовал, как на него сыплются удары, как звенит в ушах, он попытался встать, но ему удалось подняться только на четвереньки. Костя пополз к выходу, или, вернее, туда, где, как ему казалось, должен был быть выход, он ничего не видел. Те двое помогали ему ногами, что-то кричал бармен, Костя понял, что у него разбиты нос и голова, но не мог открыть глаза, чтобы понять, где находится. По хлынувшему потоку свежего воздуха он понял, что дверь открыли, сильный удар в живот вытолкнул его наружу, он выкатился, снова попытался встать, но несколько ударов в лицо остановили его попытку, потом толчок ноги в спину, он упал, уткнулся лицом в асфальт и только слышал, но уже не чувствовал, как его бьют ногами в живот.

Он начал терять сознание, затем чей-то визг, крики, женский голос, еще голоса, наконец все замерло, его оставили в покое, он открыл глаза и увидел перед собой Джонни. Она пыталась поднять его, но он обмяк и не поддавался. Он слышал только, как она разговаривала с барменом и сказала, что они разберутся сами, это ее родственник, не надо полиции. Он провалился, но снова пришел в сознание, когда Джонни лила на него холодную воду из бутылки. Перед ним сидел Андрей. Костя сказал, вернее попытался что-то сказать, но распухшие, онемевшие губы превратили его речь в невнятное месиво, и никто, даже он сам, ничего не понял. Джонни снова попыталась его поднять:

– Вам надо умыться, идемте.

Костя еще раз попытался встать на ноги, оперся на Джонни, они прошли несколько шагов, присели на парапет. Тогда он понял, что Джонни ведет его в гостиницу, он не хотел этого, он хотел уйти, но она влекла его за собой. Кто-то помог им войти, и он не смел сопротивляться, только услышал, как щелкнула кнопка лифта, как он остановился, раскрыл двери и принял их. Они ехали так долго, ему казалось, целую вечность, за которую можно прожить не одну, а несколько жизней. Они поднялись на четырнадцатый этаж. Джонни открыла комнату и втащила Костю, включила свет в ванной, усадила его на ее кафельный пол и вышла. Он слышал, как дверь за ней захлопнулась, подумал, что нужно выбираться отсюда, попытался оглядеться, чтобы ухватиться за что-то и встать, но вдруг почувствовал запах дерьма. Он оглядел себя и понял, что его прямая кишка не выдержала этой драки и он в западне.

Ванная представляла собой коробку, разделенную надвое. В одной половине друг на друга смотрели раковина и унитаз, вторая половина была душем, но без поддона, с ровным полом, отделенная от уборной и висящей раковины лишь шторкой. Костя медленно перекатился под лейку и стал раздеваться, даже не скидывая, а срывая с себя остатки одежды. Он хотел сделать все быстро, еще до их прихода, но ничего не выходило. Все происходило как во сне, где пытаешься убежать от врага, но твои ноги вязнут в воздухе. Наконец одежда поддалась, разорвалась окончательно, он стянул окровавленные брюки, рубашку, затем носки и заметил на лодыжках постыдные вмятины. Он открыл кран, хотел дотянуться до лейки, но понял, что она находится от него на недосягаемой высоте и встать он не сможет. Тогда он уселся прямо под кран и открыл струю на полную. Его окатило холодной водой, он немного отрезвел и стал смывать себя кровь и испражнения. Он знал, что они придут с минуты на минуту, торопился, но сливную дыру забило. Он пытался прочистить ее руками и услышал, как хлопнула входная дверь. Затем открылась дверь в ванную. Андрей и Джонни смотрели на Костю из проема. Костя сидел перед ними абсолютно голый, изуродованный ожогами и побоями, сидел в луже собственного дерьма и крови, которая образовалась у забитого слива.

Он зарыдал. Отчаянно, взахлеб, сотрясаясь всем телом под струей холодной воды. Джонни подскочила, сняла лейку, сунула ему в руки, затем опустила руку в лужу и вытащила из слива решетку. А он сидел, держа над собой лейку, и рыдал. Джонни сказала:

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, и не стесняйтесь, мне приходится такое проделывать каждый день с Андреем и по несколько раз, так что все в порядке.

Но Костя оборвал ее гулким коротким эхом коробки, уложенной кафелем. Он говорил громко, но медленно, проговаривая каждое слово, пытаясь донести все, что он хочет сказать:

– Где-то внутри я всегда знал, что это может произойти. Хорошо, что в ваших рядах нет Макса, он знал, чем это может кончиться. Но мне уже ничего не страшно, потому что я уже прошел чистилище! Я знал, что однажды ты придешь и потребуешь. Захочешь отмщения, захочешь уничтожить меня. Но ты ведь ничего не сможешь доказать, ничего. Все, что я сделал, юридически нельзя назвать преступлениями, любой тебе скажет. И потом, все знают, что я был хорошим отцом.

Когда ты чуть не задохнулся, я поднял на уши всю больницу, я заставил их поработать. Они хотели, чтобы мы заплатили за все, но я написал в газету, и приехали журналисты, стали фотографировать, размахивать удостоверениями и ручками, они и забегали как миленькие – ничего не могли поделать. Лучшая палата, лучшие условия. Идиоты, как можно отказать инвалиду в бесплатной медицине? В газете вышла статья, и они закрутились пуще прежнего. Так что все знают, что я сделал и как я о тебе заботился.

Ты можешь вспомнить деда. Хорошо, но я скажу тебе, что это была самооборона, он бросился на меня, и я просто его оттолкнул. Ничего не было, ты ничего не докажешь. Сердце, и только! Этому старику нельзя было даже цветы на клумбе поливать. Ты можешь убиться со своей девчонкой, но все, что ты напишешь, если, конечно, можешь, если это не блеф, все это пустые слова, брехня на листе.

Вы отняли у меня Макса. И я не виноват, что ты родился таким. Не виноват, что твоя мать сектантка. А если ты хочешь от меня денег, то, поверь, тебе нечего взять. У меня жена и ее дети. Они каждый день сосут и сосут из меня на шмотки, побрякушки, на то, на се, это бездонная яма. У меня нет сил, понимаешь? Я устал, смертельно устал. А теперь они хотят учиться, и за это тоже нужно платить. У них всегда куча проблем, у ее детей, как будто все тяжести мира свалились только на них и теперь они пытаются повесить их на меня. И это им удается! Удивительные люди! Все, что я получаю по инвалидности, всю свою зарплату я отдаю ей, мне ничего не остается. А им еще нужно купить по машине, она говорит.

Ты зря сюда пришел, ты хорошо устроился, тебе не на что жаловаться, я бы тоже сейчас сел под березку и ноги свесил с коляски, а эта женщина выпивает из меня все соки. Когда моя печь остыла, когда мне приходится зубами выгрызать застывший металл, чтобы разбудить ее, она пьет из меня все соки! Получаю копейки, всю страховку, которая мне была положена после взрыва, она забрала, купила новую кухню и сделала ремонт на даче, а я все грызу и грызу эту печь. Она больше не горит, не горит, ты слышишь?! Она остыла, эта чертова печь!

Костя продолжал говорить, но Андрей не слышал его. Он думал, что битва наконец закончена. Все их предки, которые неустанно убивали друг друга, которые соединились в его отце и матери и которые растворились в нем и Максе, стали в них нераздельны, но все еще пытались бороться. Им удалось даже увлечь за собой Макса, мать, искалечить его самого, но теперь все кончено. Теперь он не чувствует себя ничьим, он не может отделить в себе род от рода, отца от матери, в нем закончилась эта битва. Все, что он может, – это видеть перед собой своего отца и принять его. Он теперь понял, чего он хочет на самом деле. Он понял, что хочет обнять этого человека.

Если бы только отец мог знать, что внутри его немого бесполезного тела бьется мысль, способная на многое, способная сказать ему: «Я прощаю тебя за все твои преступления. Я ни в чем больше тебя не виню. Я видел все, что ты делал, я слышал все, что ты делал, я помню твой каждый шаг, каждый твой звук. И я прощаю тебя, потому что люблю тебя, папа. Я хотел бы тебе сказать, что ненавижу тебя, что хочу твоей смерти, но это не так, потому что я не хочу обманывать себя. Мне не нужно от тебя ничего! Я хочу услышать от тебя лишь несколько фраз: „Прости, я не должен был этого допустить. Это было ужасной ошибкой, прости меня, сын. Я виноват перед тобой. Я понимаю, что не могу восполнить того, что случилось. Не могу что-то поправить, но ты должен знать, что я есть, я существую, я думал о тебе все эти годы и теперь прошу у тебя прощения“. И я сам готов просить его у тебя за то, что родился таким, за то, что не смог тебе помочь. Теперь ты можешь жить дальше как пожелаешь, жить своей собственной жизнью, ведь я и сам могу позаботиться о себе. Я просто должен знать, что ты любишь меня. Это все, что мне нужно. Знать, что ты любишь меня, знать, что ты существуешь. Я просто хочу перестать прислушиваться, пытаясь уловить твои шаги и твое дыхание, я хочу перестать смотреть на дверь, в которую ты должен войти, я хочу перестать тебя ждать».

Костя кричал. Джонни закрыла дверь в ванную. Они стояли несколько секунд перед дверью и слышали, как из уборной доносились проклятия и рыдания. Она взяла рюкзак, собрала в него вещи и выкатила Андрея из номера.

Костя поднялся с пола, зацепился за раковину, встал и посмотрел в зеркало. По его лицу стекала тонкая струйка крови. Он стянул полотенце и заткнул рану. Постоял, вытер лицо. Поправил мыло в мыльнице, повесил полотенце, расправил его, обмыл раковину от крови, затем взял лейку и окатил водой душевую, посмотрел по сторонам, убедился, что все аккуратно лежит на своих местах, поднял ногу, посмотрел на вмятину на лодыжке и шагнул в комнату.

Куб, свисающий с потолка, оглушительно зашумел, заскрежетал железным тросом так, будто кто-то кричал из глубины четырнадцати этажей и поколений. В голове Кости звенело, он захотел избавиться от этого звука, разрывающего его изнутри, он побрел вдоль комнаты, подошел к окну, распахнул его, вдохнул влажную кленовую горечь и посмотрел вниз. Он увидел, что на набережной в легком тумане под светом фонаря у понтона, куда он каждый день приходил всю свою жизнь, чтобы сесть на катер и поехать на завод, стоит Джонни и рядом с ней в коляске сидит Андрей. Они смотрят вверх, смотрят на него. Он подумал о том, что если бы тогда, когда они сидели с Сашей на кухне, он бы смог обнять ее, а не бить, если бы она только правильно поняла его жест, тогда еще можно было что-то вернуть назад, но не теперь. Теперь он не может никого обнять, потому что произошло слишком много всего, слишком много он натворил, чтобы сын простил его, слишком много того, что можно было исправить. Он поднял ступню, посмотрел на нее и увидел соринки, впившиеся в желтую кожу. Крик троса нарастал, оглушая его.

Время вдруг перестало существовать. Прошлое, настоящее и будущее стали одним мигом, и Костя подумал, что всегда убегал от прошлого, а теперь может сделать к нему шаг. Пусть это и будет единственный возможный шаг, который он может сделать.

Джонни видела, как отец Андрея шагает в окно, летит с четырнадцатого этажа и разбивается об асфальт. Он пролетел бы и ниже, если бы не балконы, люди и автомобили, которые нанесли сюда несколько этажей земли, пыли, крови и костей, и упал бы ровно на то место, где триста лет назад его предок размахнулся киркой и рассек голову рыжеволосому рудокопу.