Было воскресенье. Случилось (не могло не случиться), что Макс подрался (не мог не подраться), кажется, так совпало (не бывает совпадений), из-за мелочи (нет ничего незначительного). Сын одной из не примечательных ничем, кроме своей обыденности, соседок назвал его уголовником, что было, по сути, правдой, и Макс даже драться не хотел, но сын соседки тоже не мог поступить иначе. Он был ничем не хуже директора архива, который после всех процедур с опознанными телами и устроенными им самим поминками сгорел даже не от похмелья, а от пожара, сгорел вместе с архивом. У него, у этого соседа, тоже есть прошлое, настоящее и будущее, которые требуют, чтобы он сделал все, чтобы быть избитым.

Соседка пришла к Максу домой и сказала его матери, мол, ваш сын снова вернется туда, откуда пришел, только теперь на гораздо больший срок – и она постарается, чтобы это случилось как можно скорее. Макса эта мысль не задела, а обрадовала. Он даже подумал о том, что это, возможно, то, что он должен услышать от судьбы (но не был уверен, потому что язва внутри говорила обратное). И судьба действительно приготовила ему совсем другое, сразу после того как он пошел в магазин, через ту самую дорогу, где его деда-алкоголика по отцу размозжило такси, когда тот шел в тот же магазин, что теперь Макс, и за тем же, за чем и Макс, но не смог взять по причине своей смерти то, что Макс взять смог. Макс пошел в гараж, где стояла машина его друга, сел в нее, выпил содержимое того, что купил в магазине через дорогу, и поехал в «Сказку». Он встретился с Джонни, и говорил с ней не больше пятнадцати минут, и сказал ей то, чего не мог сказать раньше.

И Макс услышал, что приготовила ему судьба, а потом снова сел за руль и поехал туда, где утром следующего дня его в изувеченной машине нашел сначала водитель «поливалки», оказавшийся отцом избитого соседа. Он решил, что так Максу и надо, но и мало ли, подумают, будто у него есть мотив к убийству, поэтому поехал поливать еще три улицы водой от греха подальше. Потом Макса нашел кто-то, кто сообщил. И это сообщение, разными словами и фразами, сначала от кого-то в полицию, потом от полиции в cкорую, от скорой в морг, снова от полиции участковому и от участкового соседке (которая уже знала от мужа, он заезжал на обед, но сделала вид, что не знает), потому что участковый встретил ее раньше, а уж потом от участкового к Андрею, вернее к его матери. Андрей просто услышал, как это сообщение от «Здесь авария, вы можете кого-нибудь прислать?..» превратилось в «Максим Константинович найден мертвым, разбился на машине. Вы не знаете, кому она принадлежала?»

– Может ли человек, – рассуждал Настоятель много лет спустя, – быть убит или погибнуть от одной фразы, если ни сам он, ни эта фраза не имеют прошлого, настоящего и будущего? Если не были бы сказаны тысячи фраз до нее и не будут сказаны тысячи после? – И отвечал: – Не может.

– Не может, – говорил и Андрей.

Но Настоятель и Андрей – это одно, а мать Макса – другое. Тогда она не знала ответа и потому начала его искать, вооружившись версией убийства. Даже заключение полиции о том, что Максим Константинович находился в алкогольном опьянении и вылетел в кювет, не справившись с управлением, ее не устраивала. Но, надо сказать, эта версия и не была верной.

Мать проводила собственное расследование гибели Макса, в котором, как в самом запутанном деле, не было свидетелей, отпечатков пальцев, никаких других следов присутствия убийцы. Но она не верила, что он мог просто взять и разбиться на машине, просто не справиться с управлением, просто быть в алкогольном опьянении. Это же был ее сын, а не письменное заключение полиции. И она была права, только еще не знала почему. Она допрашивала друзей Макса, пыталась восстановить события секунду за секундой, но всегда спотыкалась обо что-то невидимое и начинала сначала. Она призывала на помощь всю свою логику, но всегда не хватало одного элемента, одного звена цепи, которое бы соединило все вместе. Она почти дошла до исступления в своих поисках, в бесконечном проворачивании барабана времени и этих последних часов его жизни, пока наконец не стала искать улики там, где они были.

Саша поехала в «Сказку» поговорить с Настоятелем и сообщить ему о смерти Макса и узнала, что в тот вечер Макс приезжал к Джонни. Она начала трясти ее, тонкую, светловолосую, трясти, как куст, выбивая из нее молитвами ответ на вопрос: зачем он приезжал? Джонни еще не знала, что она виновата, она рыдала сама и, конечно, рассказала Саше все, минута за минутой, и наконец вспомнила, что сказала Максу сразу после того, как он признался, что любит ее, попытался обнять, но она оттолкнула его, оттолкнула без злобы, без умысла и сказала ему смертоносную фразу легко, без всякого намерения, может быть даже с игривой улыбкой. Она сказала фразу, которая сама по себе не может убить человека, если только у него нет прошлого, настоящего и будущего. Она сказала: «Ты такой же, как твой отец!»

И как только она ее сказала, Макс будто увидел, услышал, как проломился череп рыжего рудокопа, полетели в шахту двадцать четыре жизни, истыканные штыками и оглушенные прикладами, полились молитвы сквозь грохот бомб и дым, сошел с ума и был застрелен Середников, затем Рябов, его дед Сережа прыгнул на баркас, зарылся в руду и провел так ночь и еще день, пока его, полуживого, не достал один из докеров и не отвез в «Лесную сказку». Макс увидел, как мать встретила мужа, как из кресла смотрел на него брат-калека, изувеченный ссорами родителей, а потом на него смотрела Джонни с мороженым в руках – и надежда, что его примут, несмотря на то что он «как папа», угасла. Он увидел, как отец ударил мать, потом разбил стекло серванта и ушел, оставив после себя ковер с багровым пятном и звенящее эхо, которое отскочило от стен и понеслось на четырнадцать поколений назад и обратно и теперь звучало в его голове непрестанно. Перед глазами стояла улыбка Джонни, будто она смеялась над ним. Он видел все это и чувствовал до тех пор, пока не схватился за руль и не повернул машину в кювет.

Могла ли Джонни сказать что-то другое? «Нет», – говорит Настоятель. Знала ли она в тот момент, что произносит запретную фразу, код, запускающий машину смерти? «Нет», – говорит Настоятель. Виновата ли она в том, что сделала? «Нет», – говорит Настоятель. И говорит дальше, стоя у ямы два на полтора, в которую уже опущен заколоченный гроб в красном бархате: «Можно было бы сказать, что смерть Макса – это случайность или стечение обстоятельств, можно было бы даже сказать, что смерть Макса – это самоубийство, но вернее было бы сказать, что смерть Макса – это убийство отца, которое он никогда бы не совершил в действительности, но которое он совершил в себе. Вот что он сделал. Он убил того, кто пожирал его изнутри, кто отравлял его существование. Он прекратил то, что требовали от него прекратить прошлое, настоящее и будущее. Поэтому смерть Макса – это его освобождение!»

Речь была хорошей. Но одно дело – Настоятель, а другое – мать. Ее рассудок не мог вместить в себя того, что произошло, и она начала его терять. И уже через две недели снова лежала обескровленная, в бреду. Снова приехала Наковальня и снова ухаживала за ней и за Андреем. Но только теперь ничем не примечательные соседки знали наверняка, чем все закончится.

Еще через неделю ее кожа стала расходиться в разные стороны от небольшого усилия, как старая простыня. По ночам Саша кричала от боли. Наковальня колола ее обезболивающими, расходуя недельный запас в два дня.

Андрей просил Наковальню класть его рядом с ней. Он лежал, смотрел на нее, как когда-то она смотрела на него, как будто хотел вернуть ей то, что она дала ему, пока она еще не ушла. Будто он мог облегчить ее страдания одним лишь взглядом, в который вкладывал все свои силы, мысли, молитвы. Иногда боль возвращала ей рассудок, она поворачивала голову к Андрею и криво улыбалась, но ее губы лопались от напряжения и сквозь трещины сочилась кровь. В эти моменты у Андрея появлялась надежда, он начинал верить в то, что его взгляд все еще может исцелить ее. Но уже через мгновение она снова впадала в забытье.

У Андрея было только одно занятие: он прислушивался к ее дыханию и ждал, когда она наберется сил, чтобы повернуться к нему. Все, чего он хотел, – это встретиться с ней взглядом хоть ненадолго. Но с каждым разом ее взгляд тускнел, она перестала улыбаться и даже замечать его, и если поворачивалась, то смотрела мимо него, сквозь него. Он слышал, как рвется плоть в ее пересохшем горле. Как лопаются ее органы. И тогда он стал молиться о другом. О том, чтобы она поскорее умерла.

Он не винил Джонни, он уже тогда верил Настоятелю, слова которого казались ему настоящими. А потому, когда мать начинала затихать, не испытывал отчаяния и страха, а думал о том, что и она освободится, о том, что она тоже находится в прошлом, настоящем и будущем и она тоже не могла поступить иначе.