Грузовичок с надписью «Лесная сказка» вкатился во двор так же тихо, как и полгода назад, и все тот же мужчина, что и тогда, бережно вынул из кабины Сашу и отнес ее в дом.

Ее трудно было узнать. Она похудела, а вернее сказать высохла. Ее и прежде тонкое лицо теперь было обтянуто кожей, скулы и острый подбородок углами выступали вперед, глаза ввалились так, что нужно было заглянуть под выдающийся над лицом лоб, чтобы встретиться с ней взглядом. Она не могла идти сама, но если тогда, полгода назад, чтобы посадить ее в машину, мужчине и Наковальне приходилось тащить ее на себе изо всех сил, то теперь он (этот плюгавый и с плешивой бородкой) нес ее, как небольшую куклу (кажется, она даже стала меньше ростом), легко, без напряжения, стараясь лишь не споткнуться и не оступиться, чтобы не уронить ее. Но несмотря на то что она была похожа на мумию, глаза ее снова блестели жизнью, в них теплился и готов был разгореться (нужно только время) тот огонек, который питал ее, ее детей и все, к чему она прикасалась.

Когда Наковальня вкатила Андрея к Саше в комнату, она уже лежала на кровати, тихая, не властная над своим телом, каким бы желанием им обладать она ни горела. Ей не хватало сил даже для того, чтобы порадоваться возвращению и своим сыновьям. Только глаза выдавали ее участие. У нее получилось улыбнуться. Но и это отняло столько энергии, что улыбка быстро потухла, и Саша прикрыла глаза – нужно было передохнуть. Она не могла говорить. Все, что у нее выходило, – даже не шепот, а скорее шуршание, еле заметное движение связок, услышать которое можно было, лишь наклонившись к ее губам. И все, что она смогла произнести, – это имя Андрея, когда немощной рукой (которую Наковальня положила ему на ноги) похлопала сына по колену.

Когда Макс узнал о возвращении матери, первым его порывом было оказаться дома. Но он быстро осекся, попытался найти отговорки, чтобы отсрочить встречу, привести себя в порядок, но ничего не придумал, пришел, долго мялся у двери, прежде чем войти. Ведь она никогда не видела его таким. Если бы она наблюдала, как он меняется изо дня в день, что видели Наковальня и Андрей, все было бы не так явно, а теперь все его перемены разом обрушатся на нее. Но он все же решился, потому что желание увидеть мать и обнять ее было сильнее страхов, а еще больше он хотел дать ей почувствовать его объятия, порадовать ее, показать ей, что все в порядке, что он любит ее.

Макс стоял на пороге, пытаясь успокоить себя, думал закурить, но не стал, размял лицо, как будто это могло снять его отечность, и в конце концов, смирившись с тем, что отступать некуда, вошел в комнату.

То, что он увидел, тут же лишило его всех страхов и сомнений, будто окатило холодной водой, отрезвило, смыло тяжелый налет, разрушающий реальность. Он увидел женщину, которую не знал прежде. Все, что было когда-то его матерью, стало чьим-то чужим, не имеющим никакого отношения ни к нему, ни к ней. Это было тело, обезображенное болезнью или кем-то, в чьей власти было так уничижать, уродовать до неузнаваемости. И если бы не ее взгляд, который один только придавал этому чужому телу еле уловимые прежние черты, он сказал бы, что не знает, кто это, что это подмена, обман, жестокая шутка. Он вдруг понял, как близко он оттого, чтобы ее потерять, что даже то, что он видит сейчас, – самое дорогое, что у него есть. Мать, в которой почти не осталось жизни. Большего, чем обнять и раствориться в ней, он не желает. Макс начал задыхаться, почувствовал резкий удар в переносицу, как будто кто-то изнутри разворачивал ее ломом, и зарыдал беззвучно, чтобы не напугать мать, зарыдал так сильно, что весь звук, который он топил в себе, отдавался в голове нестерпимой болью.

Саша не искала в нем перемен, ей не пришлось даже делать вид, что она не замечает их, ей не нужно было разбираться в причинах. Она обняла его голову, когда он бросился к ней, и тихо произнесла его имя, нежно и ласково, так, что Макс уже больше не смог сдерживать своих рыданий.

Первые дни Саша не вставала с постели. В квартире по-прежнему жила Наковальня, которая ухаживала теперь и за ней. Андрей любил лежать вместе с матерью, слушал ее дыхание, рассматривал ее черты, прикасался к ней, как будто мог всем этим ускорить ее выздоровление.

Макс общался с матерью редко. Пока она лежала, ему удавалось скрывать свои отлучки. Страх перед тем, что он может ее ранить, снова навалился на него, и он уже не мог победить его никаким желанием увидеть ее и прикоснуться к ней. Так рушились его надежды на встречу. Он заглядывал в ее комнату через щель двери, смотрел, как они лежат вдвоем, мать и Андрей, и, успокоенный тем, что она окутана любовью брата, уходил.

Мать стала поправляться: у нее появился голос, она начала садиться, затем вставать – и очень скоро Андрей услышал ее песни у плиты, ее молитвы, почувствовал ее крепкие объятия. Однако чем лучше становилось Саше, чем быстрее она обретала силы, чем больше участвовала в жизни дома и детей, тем труднее приходилось Максу. Она стала замечать, когда он уходил, и тревожилась из-за этого.

Лишь несколько дней они были счастливы по-настоящему. Тогда они переклеили обои во всей квартире, выбелили потолки, выкрасили уборную, купили ковры и застелили ими комнаты, расставили безделушки, повесили фотокарточки предков. Эхо исчезло, как и болезненные воспоминания, и семейство увидело, что больше нет в этой квартире ничего общего с прошлым, почувствовало, как она наполнилась новой жизнью.

Но радость лишь усиливала тревогу Макса. Среди всей этой свежести он ощущал свою уязвимость, ему казалось, что он остался единственным носителем проказы, которая долгое время пожирала их всех. Макс знал, что он не сможет избавиться от нее никогда. Он стал отстраняться еще больше, словно боялся заразить своих любимых. Теперь она увидит, теперь она разглядит, теперь она все про меня поймет, думал он. Она узнает во мне ЕГО и возненавидит.

Саша действительно улавливала в нем черты мужа. Но это ничуть ее не беспокоило, а действительно пугало скорее то, что Макс избегает близкого общения с ней. Когда они оказываются рядом, он принимает на себя чей-то чужой образ, надевает маску не по форме и размеру, из-за чего выглядит вычурно и нелепо. Это понимал и сам Макс и, чувствуя собственную фальшь, приходил в еще большее отчаяние. Саша не раз пыталась поговорить с ним, но не складывалось: она спотыкалась о его молчание – или Макс отшучивался и уходил. Она не мучила его нравоучениями, не лезла, как говорится, в его жизнь. Она ждала, что он поймет сам: она любит и принимает его таким, какой он есть, и старалась сделать для этого все. Но ничего не помогало.

Вернулись совместные игры и досуг, но теперь они были с привкусом тоски, будто их заставляли радоваться насильно, и ощущением грядущей катастрофы. Они знали, что, сто́ит им только остановиться, прекратить усилие быть счастливыми, на один лишь миг забыться в своих собственных мыслях, которые убивали эту, кажется, только что обретенную непосредственность, и они потеряют все, чем живы, и уже никогда смогут повторить все снова. Им просто не хватит сил, поскольку человеку отпущено то, что он может вынести, а то, чего они ждали, что воображали в своих самых тяжелых мыслях, представлялось невыносимым.

Невидимый для Макса парадокс заключался в том, что чем меньше он хотел огорчать мать, тем чаще уходил из дома и сильнее расстраивал ее. Чем меньше он хотел походить на отца, тем больше сторонился ее, совершал обидные для нее поступки, терял над собой контроль – походил на Костю. Он понимал абсурдность своего поведения, чувствовал вину перед матерью, но и запутывался еще больше.

Несколько лет спустя, когда Андрей слушал теорию поступков Настоятеля, он понял, почему Макс убил себя. У его брата не было другого пути, не было даже мнимого выбора, он поступил так, потому что того требовали все прежние жизни его предков, этого требовала отцовская и материнская кровь, которая боролась в нем, требовало все то, что было до него, вместе с ним, будет после него. Все эти моменты, названные прошлым, настоящим и будущим, объединились в один миг, который тоже требовал этого поступка. Он убил себя, чтобы умерла мать, чтобы Андрей сидел перед Настоятелем, чтобы Андрей сделал задуманное.

Но сейчас Андрей видел, как страдают мать и Макс, и ему было тяжелее, чем им обоим, потому что он как губка впитывал отчаяние и той и другого, при этом не мог им помочь. Они могли помочь друг другу, но какая-то сила, бо́льшая, чем они сами, мешала им, путала их желания с реальностью и отдаляла их, несмотря на молитвы Саши.

Наконец небесная почта сделала свое дело. Не совсем так, как хотела Саша, и с опозданием, но все же сделала.

В очередной драке Макс избил полицейского, который разнимал его с верзилой, способным, кажется, одним ударом пристукнуть кого угодно. Видимо, Макс этого и добивался, потому что, когда полицейский разнял их и попытался упокоить, Макс не выдержал и налетел на него с такой яростью (вцепился зубами), что даже сам верзила какое-то время не решался подойти и разнять их, хотя моментально сообразил, чем это может закончиться.

Таким образом, можно сказать, нашелся компромисс между тем, чего хотела мать, а ее желание было очевидным, и тем, как на ее просьбы ответил Тот, Чье имя не называют. Компромисс, может быть, сомнительный, потому что Макса упекли за решетку на пять лет (уже через неделю он ехал в поезде с другими заключенными к новому месту своего жительства), но, если рассудить, вполне справедливый. Ведь на чаше весов лежало два отчаяния – молитвенное, с которым мать обращалась к Главному Судье, и то, с каким Макс разрушал себя без отдыха.

Осознав случившееся, Саша поблагодарила Бога и успокоилась, потому что теперь на Макса надели узду, чего она сама была сделать не в состоянии. Он под присмотром, рассуждала она, за высоким забором из кирпича и, по крайней мере, проживет еще пять лет. Кроме того, благодаря случившемуся она смогла убедить сына покаяться, когда приехала вместе с Андреем повидать его в колонию. Теперь у нее были на руках все карты, и Макс, конечно, согласился с ней и покаялся, но – и это заметил Андрей – видимо, только потому, что был подавлен новой обстановкой и кастрацией необузданной свободы, которую подарила ему ненависть к себе и к которой он так привык.

Время навалилось на Макса всей своей бесконечностью, и это его тяготило. Весь последний год он отчаянно убивал его и в себе, и себя в нем, а теперь оно будто стало ему мстить длинными часами, минутами и секундами, которые в тюрьме уважал каждый, поскольку знал им цену и счет, и ежедневно складывал их в дни, недели, месяцы, годы и целые жизни. Теперь Макс вынужден был оставаться наедине с этим временем и мыслями, запертый в периметре стен, в расписании побудок и отбоев, в ежедневном отсчете, который, казалось, должен был закончиться в чьей-то другой жизни, но не в его через непостижимые пять лет.

Он был так напуган этими мыслями, что притих, отрезвел и неожиданно оказался даже не самим собой, а чистым листом, не заполненным ничем сосудом, в который он пока не знал, что может влить. Через некоторое время он понял, что люди, которые его окружают, не знают его, не знают его отца, а значит, не могут сравнить, уличить его в сходстве с ним. Получается, ему больше нечего прятать, стесняться и ненавидеть. Он может быть отцом, самим собой или кем угодно, кого он сможет разглядеть в себе и достать наружу. И он быстро воспользовался этой возможностью, но на этот раз не стал ничего выдумывать, примерять маски и образы, а поддался прежнему решению – отпустил себя, только теперь уже без наблюдения, контроля и критики.

Единственное, что его тревожило и с чем он не мог справиться, – это с визитами матери и Андрея. Он был рад, что близкие навещают его, поскольку безумно скучал по обоим, но в то же время рядом с ними он словно вынужден был возвращаться в прошлое и надевать на себя ненавистную маску, к которой они привыкли, быть сыном и братом, каким они его знали (как будто требовали), скрывать перемены. Он не мог переломить себя и разрушить их ожидания так же, как не могут матери относиться иначе к своим сыновьям, сколько бы лет им ни было, и на третьем или четвертом свидании попросил больше его не навещать.

Это было ударом для матери, которая тут же нафантазировала себе невесть что, но все же разглядела в таком решении очередной компромисс. Ведь ее сын все еще оставался под присмотром закона за высоким забором из кирпича, где точно не сможет сделать с собой ничего.

Сашу успокоило письмо, которое Макс прислал через месяц. Он сообщал, что заочно поступил в университет и по окончании срока получит профессию. А еще он заведует библиотекой и читает столько, сколько не мог себе позволить и мечтать. Так что мать окончательно примирилась и с его желанием не видеться, и с компромиссным решением того, кому она посылала молитвы.

Их жизнь с Андреем приобрела прежний вкус. Андрей радовался уверенности матери и тому, как быстро она набирает силы. Она радовалась тому, что Андрей не расстается с «Ремингтоном» и пишет. Правда, она не знала, что именно, потому что читать свои страницы он ей запрещал. Но она была счастлива знать, что оба ее сына обрели занятия и, быть может, смысл жизни, пускай доставшийся им не самой легкой ценой.

Саша расцвела. Ее дом снова ожил, начал дышать, наполнился молитвами и подношениями, которые дарили им с Андреем спокойствие и уверенность.

Много лет спустя, когда Андрей говорил о ней с Настоятелем (вернее сказать, отбивал свои слова на машинке), он вспоминал, как до самого своего конца, каждый вечер, она повторяла один и тот же ритуал: ложилась с ним, клала голову на ладони и молча, с кроткой улыбкой смотрела на него восторженным взглядом, будто он был пусть и покалеченным, обездвиженным, но все же исключительным даром небес.

Но прошлое не давало Максу покоя. Однажды он получил письмо от Джонни. Она писала ему, чтобы он не отчаивался, помнил о Боге, о том, что он всегда храним Им, о том, что она молится за него и будет молиться все эти пять лет. Она писала, что помнит, как он тайком приезжал в «Сказку», чтобы посмотреть на больную мать, и верит, что у него большая душа, хоть она и нездорова, но, может быть, эти годы исцелят его – и, как бы ужасно это ни звучало, мы все получаем по заслугам и должны искупить свою вину. Все, что происходит, предопределено Богом. Он любит нас и желает нам добра и исцеления. В конце она послала ему свои молитвы и пообещала писать.

Ее письмо взбудоражило Макса. Он надеялся, что после их последней встречи, их ссоры, она больше никогда не даст о себе знать, а он больше никогда не сунется в «Сказку», но теперь Джонни волновала его больше, чем мать и Андрей. Письмо снова пробудило в нем надежду, которую он запрещал себе испытывать, потому что был уверен, что она умрет, не сбывшись, умрет вместе с ним. А теперь Джонни пишет ему. Разве она не знает, что убивает его этим? Она хочет его исцеления, но даже не понимает причины его болезни. А ему так и не хватило духу сказать ей. Ни о каком Боге, Настоятеле, ни о каком прошлом, настоящем, будущем, душе и теле он знать не хочет.

Если бы она только знала, что с тех самых пор, как отец запретил им ездить в «Сказку» и они появлялись там тайными вылазками, все, чего он хотел, – это видеть Джонни. И потом, когда он по своей глупости рассказал отцу все, нет, он, кажется, и не хотел рассказывать, он просто сказал что-то про Джонни. Отец купил ему мороженое, и он сказал, что она, Джонни, любит такое же, и отец спросил, что за Джонни. Почему он тогда сразу не понял, что прокололся? Отец же знал ее и сейчас вытянет из него все, как фокусник вытягивает из кармана бесконечную веревку, и он выложил ему: помнишь, та в «Сказке» у Настоятеля?

Отец задавал вопросы и был так участлив, что Макс не мог понять, он просто не мог понять, не верил, не знал, что скрывается за его вниманием и лаской, и рассказал, как ветер обдувает лицо, когда выглядываешь в форточку автобуса, и что, когда они приезжают в «Сказку», то целый день после собрания и церемоний он проводит с Джонни. Она старше его, но ведь так бывает, что жена старше мужа, нужно только догнать ее в росте, но и жениться же не сейчас. Отец обманул его, он предал его, потому что до этого он всегда говорил на любой проступок Макса: хочешь быть как папа – не делай так, и он не делал, но отец обманул его, когда Макс просил не говорить матери. Отец сказал ей, кричал на нее так, что Макс больше никогда не хотел быть на него похожим.

Если бы Джонни знала, что с тех пор, как отец запер их, контролировал каждый его шаг, заставлял по несколько раз убирать квартиру и еще раз после того, как совал свои желтые пятки ему под нос, если бы она знала, что он думал о ней все эти годы. Как только отец ушел, он хотел сразу ехать к ней, но только матери было плохо и нужно было ухаживать за Андреем, и потом прошло столько времени, что он никак не мог найти повод и боялся, что она не примет его, потому что он, «как папа», уже полон ненависти и злобы. Если бы она знала, что, когда его мать увезли в «Сказку», он наконец нашел этот повод и поехал к Джонни, сказал, что приехал повидать мать, но только тихонько, чтобы она не догадалась, посмотреть в окно. Он обманул Джонни, чтобы увидеться, и все полгода, пока мать была там, лежала под капельницами, он ездил не к ней, а повидать Джонни, светловолосую, бледную, тонкую.

Нет, он, конечно, переживал за мать, но она была поводом. Он признавался себе в этом, может быть даже винил себя, но все равно ехал, чтобы пробраться к Джонни и идти с ней рядом по темным аллеям к окну палаты матери, смотреть в него вместе, как будто они совершают что-то преступное, не видеть ничего за мутным стеклом, кроме силуэта на кровати, стоящего рядом Настоятеля и белых стен. Он чувствовал, как волосы Джонни касаются его лица, вдыхал ее запах, когда они сидели под окном и хихикали шепотом. Макс слушал рассказы о Боге, о Настоятеле, показывал разбитые кулаки и ссадины, которые получил в драке, что, конечно, было лишним, потому что Джонни не принимала и не понимала такое, а потом бежал на последний автобус и ехал, и ехал, и ехал, и думал, и думал, и думал о ней.

Если бы она знала, что дерется он, защищая ее от себя самого, потому что больше всего на свете он боится быть похожим на отца, потому что она, бледная, голубоглазая, никогда не примет его таким. Он боялся, что она старше его, он боялся, что она разглядит в нем страх самого себя, он боялся ее и потому тогда напился для храбрости и приехал к ней пьяный, чтобы сказать чего так и не сказал. Даже алкоголь не помог ему побороть страх, и поэтому он пил дальше и делал неудачные попытки признаться. Поэтому они ссорились с ней, она закрывалась от него. Если бы она не принимала это как недостаток, а поняла его, верила в него с самого начала, если бы любила его так же, как он ее, он бы не дрался, не ненавидел себя, а ей не пришлось бы писать о Боге или вообще писать. Но он чувствовал между ней и собой пропасть, которую вырыл и наполнил страхом отец и которую Макс не мог преодолеть.

Макс написал Джонни, что надеется на свое исцеление, и попросил больше его не беспокоить.