Зеркальный зал встретил нас полумраком и слабым запахом сырости. А ещё ледяной тишиной. В самом дальнем его конце сияла узкая щель. Дзани в своё время оставил приоткрытой дверь во внутренний двор.

– Клариче! – позвал я шёпотом.

– Я здесь!

Ответ прозвучал слева от входной двери. Выходило, что нас разделяет длинная полоса дневного света. Это было хорошо, ведь случись что, Скьяри никуда бы от нас не делся. А заметить после яркого солнца стоящих в полумраке людей непросто.

– Тох… тох… тох, – долетел до нас мерный стук трости.

Длинная чёрная тень медленно вытянулась на солнечном ковре. Вошёл отец. Следом за ним – Скьяри и затворил дверь. Сразу же всё погрузилось во мрак, только узкая нитка света белела впереди, но темнота, похоже, нимало не смущала выворотня. Наши глаза ещё не успели привыкнуть, а Скьяри уже прошмыгнул к одному из зеркал и нащупал огарок свечи в канделябре. Щёлкнуло огниво. Вспыхнула свеча.

Отец, понурый и сгорбленный, стоял посреди зала, опираясь двумя руками на трость.

– Вы сказали, – тихо произнёс он, – что вам стало известно о моём сыне, но поведать о нём вы можете лишь там, где нас никто не услышит. Это…

Голос отца ослаб.

– Это касается его чести?

Скьяри стиснул в руке огарок свечи и обратил к отцу своё страшное бескровное лицо.

– Жизни! – произнесла опалённая личина. – Мужайтесь, благородный синьор, ибо то, что вы слышали, – правда!

– Что – правда? – вымолвил наш отец.

– Ваш благородный сын, узнав, что имя его пятнает лихой самозванец, водя дружбу с гребцами, рабами и прочей негодной чернью…

В голосе Скьяри зазвучали козлиные нотки.

– Вызвал чёрта на бой у Реденторе.

На отца было страшно смотреть. Он, как хищная птица, вцепился в свою трость.

– Я видел его, – напевно продолжал Скьяри, – пытался отговорить, но юноша не верил в могущество сил вражьих, а честь была ему жизни дороже. И не смел он опозоренным возвратиться к вам.

В этот миг мы с сестрой поняли, что негодяй скажет дальше. Тоскливый страх охватил нас, ведь нет горше лжи, чем полуправда.

– Увы, я подоспел слишком поздно…

– Да что вы такое говорите! – вскричал отец и резко покачнулся, ударив своей тростью оземь. – Ужели вы только стояли свидетелем, так ничего и не сделав?! Или всё же не видели ничего?

– Мне горько сообщать такие вести, славный синьор, – молвили губы Скьяри, – но я не лгу, хотя желал бы солгать. Вот моё свидетельство!

И с этими словами он уронил на пол свой длинный свёрток. Жалобно звякнул металл.

– Вы узнаёте это?

Отец рухнул, словно подрубленное дерево. Отбросил трость. И вот из тряпья показалась шпага, та самая, которую Клариче оставила Грации как залог.

Сестра сдавленно охнула.

– Узнаю, – прошептал отец, – я… я сам заказал эту шпагу у доброго ломбардского мастера. Это был подарок Алонзо на шестнадцать лет! Я думал… Он не взял её, она была ему слишком дорога. А-а-а!

Клинок выпал из рук нашего отца. Мы замерли, оглушённые этой подлостью. Отец опустил голову, казалось, ему уже никогда не хватит сил подняться.

– Мёртв ваш сын, – бескровным голосом произнёс нелюдь. Даже скорби не могло изобразить это существо, в коем тепла совсем не осталось.

Сказав то, что сказал, негодяй дошёл до конца зала и затворил дверь во внутренний двор.

Теперь только красный колючий огонь горел во мраке зала. Скьяри медленно воротился к нашему отцу.

– Желаете ли вы, синьор, найти и наказать убийцу?

– Да! – мёртвым голосом произнёс отец, поднимая голову. – Да! Хочу!

Жадная, нечистая радость обезобразила лицо господина Скьяри, но лишь на миг. А потом пропала.

– Знайте же, что есть тайна у места, куда я вас привёл. Здесь в темноте обитает дух, что испытывает каждого, кто приходит наново возжечь в себе пламя жизни. И если сильно желание человека и крепка воля его, то новую жизнь получит он и вторую юность. Снова рука ваша обретёт прежнюю силу. Вы одолеете чёрта, не то что чёрта – десять чертей. Только взамен…

– Что? – глухо спросил мой отец, даже не глядя на людскую шкуру.

– Уступите мне свою тень! – прошипел Скьяри, плохо сдерживая нетерпение. – Чего вам стоит? Такая малость! Вы ведь не удержите её в конце концов. Тень такого огня не вынесет! Ну же! Разве это великая плата за новую жизнь?!

Мы обомлели. Вот чем угрожал нам Скьяри: не гибелью, а нежитьем. Проклятый чёрт!

– Какая жизнь? – спросил отец еле слышным голосом и склонился над шпагой. – Вот моя жизнь.

Он бережно взял в руки клинок и посмотрел прямо в лицо господина Скьяри. В глазах отца вспыхнул прежний огонь.

– Велик Господь, – начал он, приподнимаясь, – даровавший мне сына, что, не дрогнув, стоял противу полчищ адовых! Я ничего не хочу на земле, а желаю только, расставшись с телом, увидеть мою Эмилию, идущую в свите Мадонны среди чистых жён. Прочь, нечисть!

Голос отца громом разлетелся по залу. Словно вместе с человеком заговорила и его тень. Вечно стояла она за спиной: и под градом турецких ядер, и у гроба любимой жены. А нынче возвысила голос противу несытой твари, во всём согласная с господином.

Отец поднял клинок и направил его на Скьяри. А во мраке сверкнули ещё две шпаги: моя, красноватая от свечного огня, и белый заговорённый клинок Клариче.

В мгновение ока мы встали перед нашим отцом. Скьяри отскочил и выхватил своё оружие. Даже будучи отравленным, оно бы его не спасло. С трёх сторон благородные люди теснили одного подлеца. Такого не бывало с ним прежде!

– Брось шпагу, трус! – закричал я. – Кто ты такой, чтобы с тобой биться?! Тебе бы как убийце и татю держать ответ!

– Вы не смеете т-так говорить, – проблеял Скьяри, запинаясь на каждом слове, – п-пусть опустят шпаги двое из вас. Ведь это не бой! Это вы – убийцы! Я дворянин, в конце концов.

– Дворянин – это человек! – возразила Клариче, и шпага её вспыхнула нестерпимо. – По какому праву вы зовёте себя дворянином?

Скьяри бросился к двери, ведущей во внутренний двор. К нашему ужасу, дверь распахнулась сама, но тут… Прянул свет. Навстречу негодяю вышел высокий человек с поднятой шпагой и преградил ему путь.

– Брось! – закричал он.

Скьяри был пойман, со всех сторон смотрели на него клинки, но, лишь увидав незнакомца, он испугался по-настоящему.

– Т-ты! – выдохнул он.

Незнакомец охнул, но не потому, что был узнан; едва взгляд кавалера упал на Клариче, как рука его задрожала.

– Кла… – сорвалось с его уст, и внезапно он опустил клинок.

Скьяри двинулся на него, сделал выпад, поспешный и злой. К счастью, промахнулся. И вновь занёс руку.

– Стой! – закричала, не помня себя, Клариче. Она ударила негодяя шпагой плашмя, как некогда куклу чародея. Господин Скьяри даже не вскрикнул. Но и не остановился.

А будто продолжил падать вперёд, медленно истончаясь, словно надеясь последнюю живую искру обнять всем телом, впитать в себя, обхватив того, кто встал у него на пути.

Незнакомец отпрянул, вскрикнув от омерзения. Свет упал на его лицо. И никто уже не сомневался, что это юноша, кудрявый и черноволосый, ровесник нам с Клариче.

Но кричал он напрасно. Видели вы, как истаивает летучий пепел от жара костра? Как бежит от лица огня воск? Подобное случилось у нас на глазах.

Господин Скьяри не успел даже прикоснуться к благородному юноше.

Исчез.

Вот так, не оставив ни праха земле, ни имени людям, ничего вернулось в Ничего. Как пустой и лживый призрак. Мы замерли, поражённые невиданным зрелищем. Только Клариче дышала часто-часто, взволнованная, но не испуганная ни разу.

Жалобно звякнул металл. Это чудесная шпага выпала из рук моей сестры.

– Почему ты плачешь? – тихо спросила она неизвестного человека. – Посмотри на меня! Дза…

Незнакомец попятился.

– Стой! Подожди! – взмолилась Клариче, но он бросился бежать так, что взметнулся плащ и вспыхнули огнём золотые ромбы. Незнакомец выскочил на внутренний двор.

Сестра бросилась за ним, но…

Только дракон печально и жалобно смотрел в лазурное небо. Кругом не было ни души.

– Ты больше не хочешь меня видеть? Не хочешь! – еле прошептала она.

Дзани не слышал её. Он стоял, укрывшись в тени каменного дракона. И думал о последнем на свете, что нельзя ещё разменять на сольдо, имя и красоту, глядя на то, как застыла статуей моя сестра.

Длинная тень лежала у ног её, словно поверженный воин. Та, что выше своей хозяйки не и больше любого из нас. Всё как во сне. И некому больше сказать то, о чём ведают только Клариче и тень её.

Дзани ждал не напрасно: моя сестра отвернулась от каменного дракона. И всё же двор опустел быстрее, чем хотел того молодой кавалер, хотя навряд ли в подобных делах властно Время.

Она ушла. И хвала Небесам, уже не услышит, как возле мёртвого чудища плачет над ней человеческий голос:

– Клариче, Клариче!

В глубокой печали возвратилась моя сестра в зеркальный зал. Там я уже стоял на коленях перед отцом.

– Не могу больше называться сыном. Я принёс вам такое горе, что мёртвым вы посчитали меня…

Сказал и больше не смог произнести ни слова. Дрожащие руки легли мне на плечи.

– Встань! – произнёс тихий голос.

Я поднялся. Отец обнял меня и заплакал. Не знаю, сколько мы простояли так. Время замерло, и только отец всё шептал и шептал: «Прости меня!»

Наконец, будто очнувшись от сна, он взглянул на Клариче, что стояла чуть поодаль как заворожённая.

– Любезная моя! – улыбнулся старик. – Ужели у меня теперь два сына? А где же дочь утешения моего?

Клариче бросилась к нам. Много ещё было слёз и радости, но прощение никого не отяготило. И в конце концов наступил такой миг, когда никому не хотелось слов. А в душе у каждого из нас воцарилась тишина. Так дышит покоем уставшее море или полотно, выстиранное добела.

Глава последняя.