Молча мы вошли в запустение комнат, дивясь на сокровища прежних времён. Всё, что осталось без хозяев, превратилось в ничтожество. Воистину, тот потерял, кто думал сохранить своё вовеки. Рано или поздно придёт упадок, а уж его-то никто не пожелает с тобой разделить, как некогда богатство и славу.

Но отец видел иное. И тут я узнал, что дворец этот принадлежал родне нашей по матери. О том говорили и чудеса, схороненные в нём. О них гремела слава во всей Венеции и за её пределами: зимний сад, поющий фонтан и учёные птицы, не глупее папских писцов.

Отец рассказывал нам о славных маркизах, гордых принцах, что приходились нашей матушке дядьями и пращурами. Много этих благородных людей разошлось по христианскому миру: во Франции они были прославлены принцессой Бель-Этуаль, а в наших краях возводили своё происхождение к легендарному королю Провино. Эх, нянюшка, как не верить сказкам твоим? Тут и королю бобовому ненароком присягнёшь!

Но глядя на печальную Клариче, я вспоминал того незнакомца, вставшего на пути негодяя. На все вопросы: «Кто он?» и «Куда убежал?» сестра отвечала молчанием. Что же за доблесть такая: перед злом стоит, а к людям выйти не хочет?

Я хотел бы окликнуть его, перекинуться с ним хоть словцом. Того же мнения был и отец, да только средь мёртвых покоев никто нам не отозвался. И я плюнул на это неблагодарное дело. Стало быть, наш синьор Ничего говорить не хотел.

Однако, из комнаты в комнату встречая молчание и пыль, я вот о чём подумал. Ведь и сад погиб, и птицы улетели… И хотя фонтан снова забил в сердце дома, не скоро мы высадим новый сад. А может и так случиться, что судьба позовёт нас от старых вотчин к новым делам. Тут я вспомнил о море, вечно юном и радостном в красоте своей. И никакому дворцу не сравниться с ним! Жаль былого, но ничто не повторяется на земле.

Несколько позже открылась и тайна чудесной шпаги. Уже в доме Чезаре отец осмотрел клинок и сказал с удивлением:

– Это же… Веспер! Шпага вашего деда, мы думали, она пропала!

Так, сама того не чая, Клариче угадала имя сего оружия. Дело в том, что последний маркиз, носивший клинок, не от земного огня закалённый, однажды услышал пророчество. Мол, после него чудесной шпагой мужу не владеть. Увидев в этом скорый знак угасания всего славного рода, маркиз страшно испугался и никогда больше не брал в руки того клинка, схоронив его от глаз подальше. Видимо, понадеялся, что пророчество не сбудется, если шпагу не станет носить он сам. И говорят, он потом пожалел об этом. Три дочери было у старого маркиза, младшая из которых стала нашей матерью. Волею судеб лишь она подарила ему наследников-внуков. А шпага пропала. Время жестоко посмеялось над гордецом.

Так дивное оружие, обнажающее от личин, сделалось игрушкой беспамятства и тлена, а ещё тех сил, что вечно всё искажают, не понимая смысла.

Чудесная находка немало обрадовала и взволновала всех нас, смятенных и подавленных зрелищем упадка. Значит, всё-таки благое и подлинное не пропадает во времени!

– Носите, сударыня! – с немалой гордостью сказал отец, возвращая шпагу Клариче. – Во исполнение всех пророчеств и надежд. На радость покойному маркизу!

Клариче слабо улыбнулась. Однажды отказавшись от неё, она снова могла шпагу принять. Но уже мало верила в её чудесное достоинство. Всё-таки, чтобы обнаружить суть всякого создания, клинок годится плохо.

Последующий день был наполнен суетливым весельем, новостями, визитами, встречами. Оказалось, что злобная ханжа-дуэнья, увидав у гроба святой Клары, как дочь служанки обернулась госпожой (или напротив, кто ж знает?), тут же постриглась в монастыре, впечатлённая великим чудом. Ну или попросту испугалась графского гнева. Надеюсь, умеренная жизнь умерит её нелюбовь к хорошеньким девушкам.

И, как писала Клариче, а точнее «Алонзо», нянюшка: некий молодой человек из Сиены положил глаз на нашу молочную сестру. Скоро все они прибудут к нам. И наконец увидимся.

Целый день отца посещали его товарищи и сослуживцы, и, скажу я вам, дом моего друга Чезаре скоро стал известен чуть ли не всей Венеции, ибо там никогда не бывало прежде столько славных и знатных гостей.

Ради такого случая, исполняя волю хозяина, горничная Чезаре расстаралась и достала из закромов одно из лучших платьев модницы-госпожи. Из перламутрового шёлка, расшитое серебряными цветами и звёздами, с вуалью из тончайшего газа. Такое под стать самой принцессе Бель-Этуаль!

И Клариче старалась казаться весёлой. Ради отца и меня. Шутила и улыбалась. И никто из гостей не мог бы сказать, что моя сестра была с кем-либо угрюма и неприветлива. Более того, она совершенно обворожила друзей и родичей Чезаре. И даже исполнила серенаду гостям, чего давно не делала, странствуя в чужом обличье.

Но когда окончилась песня, внезапно лопнула струна, зажатая сестрой слишком сильно.

И ни кровинки не было у Клариче в лице. Меня не обманешь! И вот, не слушая похвал, она поднялась в свои покои. Я – за ней.

И обомлел, стоя у самых дверей, потому что услышал, как моя гордая сестра рыдает в голос, словно кухонная девчонка!

Тщетно крутилась возле неё старуха-горничная, пытаясь хоть немного успокоить. Сестра была безутешна. Но мне почудилось, что я слышу тихий ответ Клариче:

– Он не придёт.

– Кто? – не удержался я и вошёл к сестре в комнату. – Что же случилось, Клариче? Почему ты…

Она посмотрела на меня глазами, полными слёз. Было ясно, что сестра совершенно не желает никого видеть.

– Я потеряла свой перстень, – сказала Клариче, – не знаю, как так…

В голосе её была бесконечная грусть. Такого мне ещё не доводилось слышать.

– Ну, ну, сестра, – протянул я, на самом деле испугавшись не на шутку, и снял свой перстень с аквамарином, – плачут от горя, а худшее не сбылось…

Я надел свой перстень ей на палец.

– Об этом ли плакать?! Завтра мы пойдём на Сан-Марко смотреть канатоходцев. А прошлая утрата стоит ли слёз твоих? Было – и нет.

Но сестра расплакалась пуще прежнего.

– Идите, идите, синьор, – напустилась на меня горничная Чезаре, – вы совсем ни черта не понимаете!

Я вышел весь багровый. Где уж мне понять? Я только догадываюсь. Если дело в том наглом ухаре, что носит цветастый плащ и не отзывается на окрик, я вызову его на бой, несомненно! Ещё ни один кавалер не заставлял мою сестру плакать. Смеяться – это пожалуйста! Да кем он себя возомнил, этот кавалер Домино!

Но на следующий день сестра снова была спокойна, хотя мало говорила. После торжественной мессы в Сан-Марко мы вышли на площадь, полную народа. Карнавал подходил к концу, и христиане торопились нагуляться вволю. Каждого жонглёра и акробата приветствовали словно короля, а после прославленного на весь христианский свет Пролёта ангела площадь обратилась в бурлящее море. В этой мешанине звуков и красок уже не понять было, где господин, где слуга, словно вернулся золотой век Сатурнов. Но в удалое, разухабистое пение то и дело вплетались великопостные гимны:

Что поделаешь? Не так полна была бы радость, если не знает человек, что она пройдёт.

Но увы, ничто не трогало Клариче. Я видел, как томится на чужом празднике её душа. До самой Пьяцетты сестра не сказала ни слова ни мне, ни отцу. Как вдруг со стороны аркады Дворца Дожей до нас долетел высокий, мягкий и чуть взволнованный голос:

Клариче ускорила шаг, будто окликнули её, да так, что мы с отцом отстали.

Тут-то мы все увидели стоящего возле колонны человека в плаще, усеянном золотыми ромбами. Теперь я наконец мог разглядеть этого молодца! Гладкая смуглая кожа, крупный нос с горбинкой, глаза, что маслины, весёлые или грустные – не поймёшь. А ресницы густые, что у стыдливой барышни. Такому бы прельщать цыганок да бренчать под чужими окнами. Хлыщ! Хулиган! Чёрт карнавальный! Никогда не понимал, что в таких дамы находят…

– Проклял Сын Божий, – подхватила Клариче.

– Её красоту.

Мёртвой пребудешь в цвету…

Песня оборвалась, едва этот ухарь увидел Клариче. Он сразу опустил взгляд и как-то ссутулился, но потом опомнился и снял шляпу перед моей сестрой. Тут я заметил чуть поодаль две высокие фигуры. Один был старец в золотом одеянии с лукавой улыбкой на устах. Он словно хотел усмехнуться: «Иди, иди!» Так, что сперва я решил: это – отец юноши. А рядом со стариком стояла прекрасная особа в платье цвета серебряной чешуи.

Молодец даже не поклонился Клариче, только, потупившись, протянул ей что-то на ладони.

– Я достану тебе перстень со дна моря, – робко начал он, – как и обещал.

Однако, увидев на пальце моей сестры новый перстень, юноша совсем раскис.

– Оставь, – ласково сказала Клариче, – я отдала его с радостью. Тому, о чём не жалеют, какой же возврат?

– Зато я жалею, – ответил парень, шмыгнув носом, – заклад уж больно хорош за слугу, что не умней господина. Сбежал от хозяина, чтобы всё за ним повторить.

Клариче взяла его за руку и погладила длинную белую ладонь. Затем заглянула в лицо. Щеки её покраснели.

– А разве ты сам не господин себе? – спросила она с улыбкой. – Дзани! Если и повторится что на свете, пусть будет так. Мёртв был, но жив, пропадал и нашёлся!

И сестра надела ему свой перстень. Дзани сдавленно охнул, а Клариче засмеялась, заливисто и легко. У меня потеплело на душе. До чего же приятно видеть сестру такой! Эх, подождёт мой вызов!

– Любезная моя! – воскликнул отец и, держа трость, как маршальский жезл, подступил к незнакомцу. – И как это понимать? Значит, снова проделки?

– Нет же, папа, – сияя улыбкой, отвечала Клариче, – этот кавалер нашёл мой перстень!

– Так-так! – с напускной строгостью начал отец. – Вы, сударыня, взялись за старое и высмеиваете в Венеции молодых людей так же, как в Тоскане? Надеюсь, несчастному юноше не пришлось из-за вас наглотаться солёной воды?

– Клянусь вам, синьор, – не на шутку перепугался Дзани, – я нисколечко не…

– Молчите, юноша, – оборвал его наш отец, – я лучше знаю свою дочь. Но понимаю, что вы её защищаете, это говорит о вашем воспитании. Что ж, хорошо! Что схоронено чести ради, пусть остаётся в тени.

Отец улыбнулся Клариче.

– Вы хоть знаете, как зовут этого кавалера? – весело спросил он. – Не представите ли?

– Папа, это Дза…

Клариче не договорила.

– Джованни делла Скуро, – произнёс юноша, низко кланяясь, и добавил: – К вашим услугам, синьор.

– Как, как вы сказали? – удивился отец. – Я что-то не припомню таких дворян.

И задумался. Возможно, собственная тень прошептала ему: «Мессир, мне этот человек видится знакомым!»

– Но, кажется, я что-то когда-то слышал, – протянул отец, – возможно, где-то на юге… Вы не оттуда ли родом? Неаполь, Сицилия…

– Сицилия, точно, – встрепенулся юноша и покраснел, – вы угадали, синьор! Не смотрите, что я… э… смуглый, как финик, мой отец был сущий мавританин!

– Дзани! – вздохнула сестра, покачав головой.

Мы рассмеялись. Юноша покраснел ещё сильней.

– Не слушай его, папа! – с жаром возразила Клариче. – Это давний и славный род. Да из него кто только не вышел! И поэты, и художники, и воины, и мудрецы! Да и сам синьор делла Скуро немало известен. Да что там, давно ходит молва о его подвигах! Как он бежал из плена нехристя, бился один против десятка мавритан, как спас жизнь безвестной девушке…

– Это правда?! – изумился отец.

– Люди… больше врут, синьор, – еле вымолвил делла Скуро. – Как, наверное, обо всех, кто только вышел из наших.

– Не знаю, кто вы, синьор, – шутливо вмешался я, – но ещё ни один кавалер не заставлял краснеть мою сестру, обычно случается наоборот.

Джованни делла Скуро совсем смутился. Он шмыгнул носом и сжал треуголку побелевшими пальцами. Наверное, его ошеломлённый вид растрогал нашего отца.

– Ну же, не смущайтесь так, благородный юноша, я не стану больше пытать вашу скромность. Приходится и подождать, чтобы из тени вышла правда.

Дзани воспрянул.

– Благодарю вас, синьор, – прошептал он счастливо, – благодарю!

– Идёмте с нами! – произнёс наш отец.

А тем временем две высокие фигуры стояли и смотрели на нас. Высокий старец в золотой одежде с крестьянским серпом на боку и женщина, чья красота навеки отражена в море, людях и небесах. И пока длится короткий праздник человеческой жизни, они вечно стоят посреди нас, только мы их не замечаем.

– Надеюсь, мне ты откроешь правду, – шепнул я Клариче, – у нас не было тайн друг от друга, сестра! Что за дворянин такой Скуро?

– Самый настоящий! – беззаботно отвечала она.

Дзани шёл вместе с нами к лодкам, смятенный, не верящий себе самому. Рядом медленно, словно королева, шла Клариче и, не отрываясь, смотрела на него.

Ослепительно сверкала вода, солёный ветер разметал его чёрные кудри. Дзани щурился, и не только от солнца, но от чего-то сильнее и пламенней, глубоко внутри. Оно заставляло его улыбаться и плакать сразу. Но назвать это новое он ещё не умел.