Видно, не исполнилось бы обещание Клариче крестить синьора Скуро в море за островом Лидо, если бы ей самой не пришлось креститься второй раз.

Вряд ли Дзани желал ей этого. Но поймите, тот, на кого господин свалил своё тяжкое бремя, и представить не мог, что по доброй воле кто-то захочет разделить его удел. И не просто кто-то, а Клариче! Этого Дзани не смог бы снести. Но ведь всё пошло как-то неправильно, вкривь и вкось.

Ожидал встать супротив огня – а встретил воду. Говорил искренне, а всё равно всей правды не сказал. Но и не сгорел.

Так и придётся прожить весь век старым господином Скьяри! Что ж, поделом! Тому, кто пошёл за посул служить чёрту, только Скьяри и оставаться. О, лучше вовек пребывать в проклятом доме, чем после всего, что было, заглянуть Клариче в глаза!

Волна накатывала за волной, и Дзани потерял им счёт. Свет слепил его, а солёные брызги летели прямо в лицо. Если бы не было так страшно, он бы порадовался: в жизни Тени ещё не было ничего подобного. Но, жмурясь до боли и пытаясь бороться с волной, что увлекала неведомо куда, Дзани совершенно выбился из сил. Он повалился то ли на песок, то ли просто наземь, и невыносимый свет, проникавший даже сквозь веки, наконец померк.

Стало очень холодно. Дзани боялся открыть глаза. А что, если ничего ещё не кончено? Что, если он, как и обещала ведьма, теперь бесплотный и печальный дух. А то и хуже: какой-нибудь из драконов в её покоях. Брр… Вот так, стоит только забыться… Права Клариче! Ну, по крайней мере, она больше не обманется в нём.

Дзани приоткрыл глаза. Кругом был сплошной серый камень. Куда же выбросило его?

Рядом лежала шляпа, и кавалер Домино приподнялся, чтобы надеть её. И глухо застонал. Ещё бы, попробуйте полежать на камне!

– О-о-о! Чёртово колдовство! – простонал Дзани, напяливая шляпу. – Ведь сам виноват!

Но тут же охнул. Ибо понял, что лежит посреди мощёного двора в доме синьоры Грации. Да-да, там, где и должен был оказаться, если бы прошёл зал огня насквозь. Выходило, что он и не покидал колдовского дома. Ужели сбылась над ним воля Грации?

Должно быть, рассвет только-только занялся; в тусклом предутреннем свете все казалось ещё смутным и серым. Огромная статуя дракона возвышалась над ним, глядя в звёздное небо. И как ни было страшно Дзани, а всё-таки он улыбнулся дракону, как старому другу:

«Оба мы всё ещё здесь, старина. И на лицо друг друга стоим».

Впрочем, это была не совсем правда, ибо вид у каменного чудища, преданно глядящего на далёкую звезду, был такой величественный и печальный, что поневоле захватывало дух.

Дзани попытался подняться, и… ничего не вышло. Он рухнул вниз. И больно ударился.

Это было очень страшно. Чего стоило прежде одним усилием воли скользить по краю карниза, да хоть бы и стоя, как цапля, на одной ноге? Неужели он и впрямь стал стариком, самым настоящим, у которого одышка и подагра, да ещё и ноги не гнутся в придачу?! О, пропади всё пропадом!

Дзани попробовал снова. Снова упал. Шмякнулся, словно куль с мукой. И когда это он так отяжелел! Всё колдовство виновато!

Силясь одолеть подступающую злость и едкий, скребущий страх, Дзани нахлобучил снова слетевшую шляпу и попытался подняться опять. На сей раз он не спешил. Благо, о пьедестал каменного дракона можно было опереться. Если бы не этот шум в ушах, будто внутри кто-то молотом колотит, было бы совсем хорошо… И что это вообще такое?

Наконец кавалер Домино встал в полный рост и перевёл дух. По всей видимости, ноги его запутались в плаще, хотя прежде такого срама с ним не бывало. Зато теперь он мог различить знаки, начертанные на каменном щите: звезду и шпагу, а также слова:

«Берегущих берегут».

Дзани тихонько вздохнул и посмотрел на небо. Оно начинало помаленьку светлеть.

Кавалер Домино невольно согласился с надписью. Как ни мало надежды на лучшее, а ведь огонь-то его пощадил. Ужели теперь не попытаться хотя бы вырваться от ведьмы? В рабстве Дзани уже побывал, и право, лучше уж сгореть, чем вернуться туда снова.

Очень осторожно он сделал шаг, потом другой и немного успокоился. Ноги будто вспомнили, каково это – ходить, и теперь несли его сами. Всё не так плохо, хотя страх ещё не совсем прошёл, и где-то внутри продолжал ухать тяжёлый молот.

Дойдя до конца двора, Дзани налёг на дверь, ведущую в зеркальный зал. Неяркий свет хлынул в непроглядную темноту, где бестелесный голос испытывал его.

Кавалер Домино нехотя задрожал, но встретили его только пустота и затхлость. Смутно можно было различить тяжкие вычурные рамы огромных зеркал, но вот сами зеркала будто ослепли от пыли.

Лишь на полу лежал пронзительный луч, упавший неведомо откуда. Что-то грустное было в том, как белел посреди запустения осколок чистейшего света, тонкий, словно…

Шпага!

Дзани подбежал к ней и рухнул на колени. Та самая чудесная шпага, что ранила его. Почему здесь? Почему лежит?

Как же…

Он поднял прекрасный клинок так, будто собирался подать его королю. Эфес и лезвие вспыхнули весёлым огнём, но не обожгли ему рук. Шпага словно обрадовалась знакомцу; так преданный пёс счастлив видеть и друга своего хозяина.

Но Дзани будто ударили.

«Что же я сделал с тобой? Как я мог? Я?!»

Его затрясло, он едва не выронил шпагу.

– Клариче!

Никто не ответил ему. Видно, некому отозваться.

Дзани застыл. Если бы сейчас на него сошёл огонь, ложь ненавидящий, или здешняя хозяйка обернула бы его снова в раба, он был бы только рад.

«Господи, да кто же за старую плешь платит юной жизнью! Клариче! И так уже выкуп уплачен, куда ещё! Могла быть счастлива – не захотела. Из-за меня!»

Слёзы брызнули у него из глаз, а молот внутри загрохотал так, что резкая боль оглушила его. Дзани вскочил на ноги и стиснул эфес чудесной шпаги.

– Не может этого быть! Неправда! Не хочу!

Будто пламя охватило его. Одна мысль обгоняла другую, пока единственный голос не заглушил все:

«Ты не можешь погибнуть! Не можешь! Берегущих сберегут! Света твоего никто не затмит! Чародей признался… И если даже ты зачарована или в неволе, я допрошу тут каждого нечистого духа, каждую пленную тварь!»

– Клариче! – заорал он снова.

И клинок в его руке вспыхнул нестерпимым светом. И впрямь, на что ещё нужна шпага, обнажающая от личин?

Дзани на ощупь отыскал дверь, ведущую в анфиладу, и налёг на ручку.

Очутившись в мёртвом саду, он хотел снова позвать Клариче, но крик замер у него на устах. В бледном свете зари, лившемся сквозь мутные стекла, кавалер Домино увидел отвратительное зрелище.

Все деревья засохли и погибли, но их чёрные корни высовывались из кадок, словно скрюченные старческие пальцы, и сплетались в тугие узлы на полу. Будто искали воды, но так и не смогли напиться. Только золотые апельсины по-прежнему, как жар, горели на голых ветвях.

Но хуже всего было то, что два дерева плотно обвивали корнями и ветками следующую дверь!

– Клариче! – крикнул Дзани, не помня себя, и побежал вперёд, от души честя всех колдунов и всякое колдовство на свете. Попутно срубая ветви с прекрасными плодами. И от каждого удара ветка падала, всхлипывая: «Ах!»

– Отзовись! – воскликнул Дзани, дёргая за ручку изо всех сил.

Однако, как на грех, оказалось, что жадные корни пронзили дверь насквозь, словно птичьи когти. Ей-ей, два дерева стерегли проход не хуже стражи.

– Проклятие! – вспыхнул кавалер Домино и наотмашь отсёк один из корней. – Придётся заделаться дровосеком!

Шпага вспыхнула ярче прежнего, и ещё два корня под её ударом рассыпались, словно труха.

– Древо худое в далёкие дни… – усмехнувшись, затянул Дзани, – так-то лучше!

Нисколько не смущаясь, он срубил ствол одного из деревьев.

– Плода не дало, не дало тени!

И второе дерево упало рядом с первым. А Дзани изо всех сил налёг на дверь.

– Проклял Сын Божий его красоту:

«Мёртвым пребудешь и стоя в цвету!»

Дверь жалобно скрипнула и поддалась, а Дзани побежал дальше по анфиладе. Но везде его встречали только убожество и ветхость. И чем ярче становились за окнами краски рассвета, тем печальней и безответней казалось всё вокруг. Каждая вещь грозила рассыпаться в прах, но не от удара чудесного клинка, а сама по себе.

– Клариче! – надрывался Дзани.

Но ни души. И в каждой комнате липкий тошнотворный страх накатывал на него с новой силой. Где же пажи, арапы и карлики? Где все и всё, что здесь было? Ужели то было только бесчинство духов, искусных в обмане?

– Клариче!

Молчание в ответ.

В зале фонтана от бессилия и злобы Дзани едва не порубил в куски гобелены. Однако один взгляд на драконью морду, высунувшую язык, его остановил.

– Кто скажет мне, где она? – всхлипнул он и взмолился: – Где Клариче? Ну же, невольники! Чего вам терять!

А в ответ лишь бессильный шёпот пронёсся по залу:

– Пить, пить, пить…

– Да как же я вас напою, коли ни у кого даже глотки нет! – разозлился Дзани. – Или вам уже и сказать нечего! Совсем как мой хозяин: хотите того, чего не понести вам. Совсем как…

Он покачнулся, словно былинка, и отступил к самому краю сухого фонтана.

– Совсем как я.

Дзани с отвращением обернулся. В самом деле, хорош фонтан! Только зовётся источником, но никого не поит! Под стать тому мёртвому саду.

От досады и злости кавалер Домино снёс чудесной шпагой резное навершие фонтана. Хлынула вода. Смеясь, танцуя и переливаясь, она наполнила до краёв первую чашу, затем хлынула во вторую, а оттуда пролилась частым дождём на сухое дно.

– О-о-о-о-о!

Вздох пронёсся по залу. Затрепетали шпалеры, словно паруса, почуявшие попутный ветер.

И впервые посреди вымерших покоев повеяло свежестью и чистотой.

– Где Клариче! – воскликнул Дзани.

– Дзани… Дза… – прозвенел в ответ тонкий девичий голос.

Кавалер Домино едва не подпрыгнул на месте от радости.

– Клариче!

– Где он! Отвечай! – закричало ему гневное эхо.

И Дзани понял это. И поник.

– Он живой, он подлинный, он… – пропел в последний раз самый желанный голос и замер.

Вновь стало тихо. Только звон воды разносился по комнате. Дзани обхватил голову руками. Что-то большое и страшное гремело в груди, и резкая боль вторила ему, как барабанная дробь.

Он с трудом поднялся и двинулся дальше, рывком отворив новую дверь.

Солнечный свет ворвался в безлюдные покои и длинными коврами протянулся на полу от самых окон. Даже пыль блистала в лучах солнца, что уж говорить об остатках былой позолоты?

Добравшись до комнаты медных птиц, Дзани закричал снова, впервые после долгого молчания:

– Где Клариче?

Тишина. Медные птицы сверкали перьями на солнце, словно дорогие игрушки, но ничего не желали сказать. Напрасно Дзани пытался их пробудить, встряхивая клетки.

Ссутулившись и опустив голову, кавалер Домино вошёл в бальный зал.

Здесь также царили уныние и старость, но тем ясней становились приметы былой роскоши и красоты в лучах радостного утреннего света. На расписном потолке среди пышных облаков боги справляли свой праздник, но краска облупилась и начала отходить, как змеиная кожа.

Пыль покрывала полы сплошным полотном. Только колонны из непорочного каррарского мрамора сверкали как встарь.

Воистину, дом этот был кладбищем своей славы, прежней жизни, весёлой и радостной.

И странная тоска охватила Дзани, человеческая и неведомая до сих пор. Печаль о минувшем и не житом, о том, чего не случилось и не будет уже никогда.

На полу кавалер Домино заметил свою шпагу, ту, от которой отрёкся вчера. Он поднял свой клинок и залился слезами. Так снова встретились две шпаги: Света и Тени. Жаль, что не в бою.

Дзани покинул бальную залу, не зная, что будет делать дальше. В комнате медных птиц он замер у соловьиной клетки. Вчерашний стыд остановил его. Возможно, теперь уже слишком поздно. Ведь, глядя нынче на медного соловья, нельзя было даже подумать, что совсем недавно он пел человеческим голосом.

И всё же Дзани захотел откинуть крючок его клетки. Но крючок не поддался.

Тогда кавалер Домино взмахнул чудесной шпагой, и…

Клетка рухнула с жалобным лязгом. А вслед за тем грянул такой невообразимый гвалт, что Дзани сам едва не закричал. Оглушительно гремели медные крылья, скрипели, шипели, звенели и выли неживые голоса:

– А я! А я! А я!

Даже у Скьяри и Грации никогда не слыхивал Дзани такой исступлённой ненависти к освобождённому, как у этих пленников.

– Сейчас, сейчас! – простонал он и принялся рубить клетки. Одну за другой, одну за другой.

Но, к его ужасу, каждая освобождённая сойка налетала на него в порыве запоздалой ярости. Ведь не она была первой.

– А я! А я!

– Что вы делаете! – кричал в негодовании Дзани, не зная, то ли отбиваться от птиц, то ли продолжать своё дело. – Я же помочь хочу! Сжальтесь хотя бы над другими!

Но птицы его будто не слышали, они налетали друг на друга, бились, пищали. И Дзани испугался в какой-то миг, что они заклевали единственного соловья.

А когда упала последняя клетка, кавалер Домино насилу добрался до окна и налёг на рассохшуюся раму. Окно распахнулось, и настоящий солёный ветер, блаженный и бодрящий, ворвался в дом.

Дзани тяжело дышал, прислонившись к стене. Весёлый живой щебет в одночасье сменил жадный разноголосый крик. Птицы устремились на волю всей стаей; стоило сойке покинуть зачарованный дом, как медный блеск обращался живым мягким оперением прямо на глазах.

«Хорошо вам», – подумал Дзани, вспомнив невольно, что потерял свою маску где-то у церкви Спасителя.

Неожиданно на подоконник вспорхнула крохотная птичка и посмотрела умными печальными глазами на кавалера Домино.

Это был соловей, вполне живой и настоящий. Дзани улыбнулся и протянул ему ладонь. Птичка прыгнула на неё без всякого страха.

– Ты чего не летишь? – пролепетал кавалер Домино. – У меня ведь ни крошки, а на воле всяко лучше!

Соловей чуть склонил голову набок и мягким журчащим голосом произнёс:

– Что?! – выдохнул Дзани и подскочил.

С этими словами соловей спорхнул у него с ладони.

– П-постой! – еле вымолвил Дзани. – Ты что же? Птица, что правду говорит?

Но соловей не стал ему отвечать и вылетел на простор.

– Да что же это? – протянул кавалер Домино, чувствуя, как непрощеное, неловкое счастье загорается изнутри. – Я просто… Не там ищу? Клариче!

Наспех пристегнув обратно к поясу собственную шпагу, Дзани бросился бежать назад по анфиладе. Конечно, ведь если тут всё мертво и немо, значит, она не здесь, она с людьми, там, где и место ей. Как хорошо!

Комнаты мелькали одна за другой. Дзани бежал, как никогда в жизни не бегал, даже когда за ним гнались. Миновав анфиладу, он пролетел без оглядки зеркальный зал. И, толкнув дверь на улицу, застыл на пороге, выронив чудесную шпагу.

– Клариче! – вскрикнул он, не помня себя, и рассмеялся до слёз, до боли внутри. Он кинулся на причал, где едва не столкнул в воду зазевавшегося гребца.

– Потише ты, парень! – рассердился тот и добавил: – Бес в тебя, что ли, вселился?

Дзани был так рад, что не поленился ответить:

– А коли и та… Ох!

В тот же миг, повернувшись, кавалер Домино увидал своё отражение на воде и попятился.

– Да ты, видно, пьян! – с удовольствием отметил гребец и сплюнул. – Одни забавы на уме! Сопляк.

Дзани стоял, будто его оглушили. В груди громко стучало сердце.

– Нет, не может быть, не верю! Ах!

Он обернулся. Длинная тень лежала позади него королевской мантией.

– Ты кто? – прошептал он в изумлении и страхе.

И откуда-то из тени или, напротив, от огня, что горит в каждом существе, прозвучал ответ:

– Кто ты.

Дзани остолбенел, вновь подошёл к самому краю причала.

Никогда ещё не было ему так радостно, но радость эта была такой горькой, что хотелось рыдать. Вот оно счастье; то, чего тщетно желал себе Скьяри, сбылось для его слуги. И не стоило оно даже локона с головы Клариче.

Дзани задрожал от стыда и страха. Тот незнакомец, едва не сбивший гребца, тот, глядевший на него из отражения, ничем не лучше прежнего старика. Но следующая мысль, пришедшая ему в голову, была едва ли не худшей из всех.

Клариче его не знает. Да, нет… Она больше никогда не признает его.

И, сдавленно вскрикнув, Дзани попятился. Юное сердце стучало как бешеное, а солнечный свет, тёплый и ласковый, казался ему ещё страшнее, чем раньше, когда заставлял Тень исчезнуть. Недолго думая, испуганный и смятенный, он скрылся в глубине дома.