Клариче так и осталась стоять, зажмурившись. Но свет был неодолим, он проникал до самого нутра. Так, что и закрыв глаза, нельзя было не видеть его. Лился и лился могучим потоком. Пока наконец…

Не почувствовала сестра, что стала сродни тонкому перу, подхваченному ветром. Дивная прохлада омывала её, а после тоскливой затхлости мёртвых покоев ни с чем не спутаешь запах чистоты.

Клариче открыла глаза и замерла от восхищения и страха. Страшный дом исчез. Его хозяйка тоже.

Моя сестра стояла на песчаной косе острова Лидо, и у самых её ног плескались мелкие волны.

Она не ведала, почему здесь оказалась. Не потому ли, что в последнее мгновение пожелала вернуться сюда? Так может быть, он ожидает. Как тогда, так и нынче.

– Дзани! – закричала моя сестра, сама не своя от разгоревшейся надежды.

Но в ответ… Молчание.

Шелестела пена белей молока, и дальние волны набегали одна на другую, и больше ни звука.

Самое удивительное, что на светлом сияющем небе цвета нежной, чуть зеленоватой бирюзы не было солнца.

Только на самой границе с морем протянулась длинная узкая полоса бело-золотого света. А над горизонтом огромной слезой блестела утренняя звезда. Но если рассвет не наступил, а уже так светло, каково же будет, когда взойдёт солнце? И есть ли вообще время здесь?

Клариче медленно побрела вдоль берега. Волны едва касались носков её туфель. А душа будто онемела. Если это – смерть, почему она оказалась не такой, как все говорят? Если пламя расступилось, как и предсказывал чародей, то зачем? Может, ведьма права, и дело в том, что сырое дерево не горит.

Знать бы, куда уходят тени, когда не остаётся людей? Столько огня, смелости было у Дзани; ведь не может быть, чтобы все пропало напрасно? Чтобы он исчез. Или…

Ветер крепчал. Свет зари разгорался все ярче, и первые прозрачные тени пролегли от рыбачьих лодок, сгрудившихся на берегу. Волны теперь набрасывались на берег с каким-то исступлённым весельем. Клариче посмотрела назад и ахнула.

Позади неё море пожирало остров. Песчаная коса, лачуги и пристани – всё исчезло, и только серебристая рябь играла на водах. А волна, словно гончая, шла по следу Клариче и остановилась лишь у самых ног.

И впервые после всего, что с ней случилось, сестра поняла, что есть у неё ещё силы бояться и она хочет жить. Неужели только и остаётся смотреть, как всё-всё медленно уходит? И дорогое, и близкое. И даже… Клариче задрожала.

Выходит, даже Скьяри был в чём-то прав, хоть и утратил вовек всякую благость. Вот так и не скажешь «прощай» в надежде, что никто тебя не покинет. А стоит оглянуться – и нет никого.

Клариче посмотрела по сторонам. Слева от неё блистал в бело-золотом свете город, похожий на видение. Он будто поднимался из воды и напоминал диковинное ожерелье. Царица Адрии. Удел Венеры земной.

Внезапно лютый ужас охватил сестру, ибо увидела она, что тени у неё нет. Значит, значит…

Клариче протянула руку в сторону восходящего солнца. Ладонь её оказалась прозрачной насквозь.

– Я не тень, я не тень, я не…

Она затряслась от беззвучного плача. Всё-таки нечисть взяла своё! Как так?

«Боже мой! Я ведь не отступила, я ведь ещё могу быть, могу…»

Издалека долетел до Клариче колокольный звон. Тихий и ласковый вначале, он скоро сделался торжественным, громким, непрерывным. Словно великую победу праздновал город, как в дни своей славы былой.

Откуда-то из жизни минувшей припомнилось моей сестре, что нынче Жирный вторник, а в день сей всякая христианская душа должна от маски обнажиться.

И так как назад пути не было, да и со всех сторон, кроме одной, Клариче окружала вода, оставалось только одно. Идти дальше вперёд. Пусть и без всякого намерения.

И сестра повернулась лицом к самым Воротам моря, до которых оставалось всего ничего. И обомлела.

По самому краю песчаной косы навстречу рассвету шли люди. Нарядной пёстрой толпой со знамёнами и барабанным боем встречали они великолепный корабль.

Словно праздновали не канун Поста, но светлый день Вознесения, когда сам Великий Дож обручается с Царицей Адрией, бросая в море свой перстень.

– Люди! – выдохнула Клариче и сама не своя от радости бросилась к ним. Ибо никто так не жаждет быть с человеком, как бесплотная тень.

– Стойте! – кричала сестра, хоть и понимала, что шествие не остановится. До неё доносились грохот барабанов и пение флейт.

Огромная лодка с крылатым львом медленно двигалась на восход и наконец замерла. Ещё не добежав, Клариче с изумлением увидала, как много в толпе детей. Смеясь и ликуя, нисколько не смущаясь и не стыдясь, они принялись плескаться в набегающих волнах, словно стайка неугомонных птиц.

И вот, когда оставалось пройти не более тридцати шагов, Клариче остановилась. Край солнца показался над морем, и воды обратились в расплавленное золото. Однако свет не обжигал, а был кроток и ясен.

Тут на носу лодки встал высокий старец в золотом одеянии. Грянуло пение. Пели волны, пели люди, и, быть может, пело само Солнце на свой никому не понятный лад.

Но прекрасней всего пели дети. И лица их светились от счастья. Так, что Клариче едва не зарыдала. Она узнала радость, которой сама была лишена. То было чистое счастье, предвкушение скорой встречи детей с их матерями.

Старик в золотом хитоне поднял руки в жесте благословения и подобно великому Дожу бросил морю свой перстень.

– Что отдано даром, воротится вновь, – прогремел его голос над водами, – что потеряно, тому нет возврата. Несите угасающим пламя жизни. И всё уцелеет.

И тут случилась удивительная и страшная вещь. Смеясь и обгоняя друг друга, дети, подпрыгивая на волнах, устремились по солнечной дорожке прямо к рассвету. Путаясь в длинных полах белоснежных рубашек, сами бледные и ещё не связанные с землёй, дети бежали и бежали, пока не исчезли в солнечном пламени, словно в родной стихии.

А меж тем в толпе пробежал изумлённый ропот:

– Графиня! Это она… Графиня Фортеска.

И впрямь, люди расступились, и к берегу моря вышла высокая женщина в серебряном платье, а весёлая волна разбилась на тысячи искр возле её ног.

Волнение, несравнимое ни с чем, охватило Клариче. На миг она позабыла все свои горести, забыла, что сама стала тенью. Странное чувство, что прежде не знала она никого роднее и ближе, захлестнуло её с головой. Так, может статься, радуешься человеку, с которым прожил бок о бок всю жизнь, деля и невзгоды, и счастье. И хотя моя сестра видела эту даму впервые, надежда, неистовая, как пожар, снова вспыхнула в ней.

– Мама! – вскрикнула Клариче. – Мама!

Другого слова она не могла подобрать. И ринулась к серебряной даме. Тем временем старик в золотом одеянии важно сошёл по сходням на берег.

– Мама! – в последний раз вскрикнула Клариче, перед тем как замереть.

Женщина обернулась к ней, и сестра увидала перед собой Мариам, прачку из Гетто, но лицо её сияло такой красотой и покоем, что едва ли походило на человечье.

– Здравствуй, дитя! – кротко сказала она. – Хоть я и не та, кого ты чаяла видеть, я приветствую тебя! Ибо и я – Мать! Здравствуй, ветвь благородного древа, здравствуй, дочь, данная в утешение. Первенец, ставший вторым. Луна, которая мрак ночей разгоняет.

И не успела женщина договорить, как десятки дам склонились в поклоне перед Клариче.

– Вот и сбылось, – произнёс старец в золотом одеянии, выступив из толпы. Сестра с изумлением узнала чародея Исмаила, только вот он переменился не меньше, чем бедная прачка. Исмаил, суровый и крепкий, как древнее дерево, походил теперь на могучего владыку больше, чем на сварливого старика. Золото его хитона напомнило Клариче о полях спелого хлеба. И вместо шпаги на поясе старца висел крестьянский серп.

– Огонь расступился, как я и говорил, – протянул чародей, лукаво улыбнувшись, – перед синьором, что имя своё оставил в заклад, а чести не отдал. Здравствуй, дочь, за малую кроху огня живого давшая царский выкуп!

И благородные синьоры, маркизы и князья сняли шляпы и склонились перед бесплотной тенью Клариче Фортеска. А моя сестра стояла ни жива ни мертва. Почему все эти незнакомые люди смотрят на неё с такой радостью и любовью? Или всё-таки знакомые…

И тут снова заговорила Мариам, обращаясь к собравшимся людям:

– Вот она, долгожданная заря, наследница славы былой, живой побег от вашего корня. Радуйтесь и не ропщите больше! Ничто благое гибели не знает!

Тут же берег огласили приветственные крики, а шляпы полетели вверх. Клариче совсем растерялась, а Мариам ласково поглядела на неё и сказала так:

– Ты права, дочь, для Господа и Мадонны все мы пребудем детьми. И там, где восходит Солнце всякой жизни, могут встретиться былое и небывалое прежде. Внуки и прадеды могут сесть за одним столом. Взгляни же на близких, на родичей матери твоей, той, что ныне в раю! Какое ты утешение им принесла, уверенным, что род их отцвёл, слава забыта и честь умерла!

Клариче затряслась, стараясь не разрыдаться в голос, ибо тень и слезинки пролить не может. Хорошо утешение! Ведь её больше нет на земле. Что же теперь брат и отец, особенно отец… Что с ним станется?

– С-сударыня, – слабым голосом произнесла моя сестра, – вы так много знаете обо мне, но не сказали главного. Какое тут утешение, если больше меня нет? И разве пламя меня пощадило?! Нет, я только лишь Тень Клариче. И всё потому, что я…

Тут сестра запнулась и глухо зарыдала.

– Где уж мне против огня выстоять! Права была ведьма! И тень может стать кавалером, а вот поверить в это – нет. А я вот поверила, с самого начала. Я… если бы я знала, что сказать, чтобы он послушал! Ведь прежде такого не было со мной!

– Дочь! – строго сказала Мариам. – Всякий раз происходит на свете то, чего не было прежде. Но посмотри на меня внимательно. Ты меня не узнаёшь?

Клариче вгляделась в прекрасное лицо женщины. На неё хотелось смотреть и смотреть бесконечно, позабыв обо всём на свете. Это ли бедная вдова Мариам?

– Конечно, – пролепетала моя сестра, – вы помогли мне выжить, синьора, вы…

– Я обновляю всякую природу, – проговорила женщина, и голос её зазвучал серебряной флейтой, – и тёмное отмою дочиста, а невзрачное одену красотой. И хоть скорая юность смывает всё отжившее и наносное, без меня она сродни господину Скьяри, сверкает, но не греет.

А я – Душа каждой души и Тень всякой тени. И я – Тень твоя, Клариче Фортеска. Узнаёшь меня?

И впервые моя сестра отступила, потому что проще выстоять против огня и сил вражьих, чем встать лицом к лицу со своей душой.

– Вы, вы, синьора, лучше знаете, что у меня на сердце, – тихо сказала Клариче. – Да, узнаю, но только поздно, я ведь…

– Любовь? – произнесла прекрасная синьора, и волны повторили эхом её слова. – Та, что отринула имя и облик ради брата, – Любовь. Та, что головой поручилась за того, кому надежды нет, – Любовь. И та, что бесплотную тень нарекла чистым светом…

Тишина настала на земле. Только волны набегали на берег. И Клариче не смела поднять глаза.

– Ужели от слов лихих засохнет цветущее сердце? – улыбнулась прекрасная синьора. – Не надо оплакивать ускользающую тень. Её не стало, а жив человек.

Клариче подняла голову, в тот же миг вспыхнув не хуже костра.

– Так он здесь? – вскрикнула она. – Где же он? Дзани!

– Проклятие! – выругался старец Исмаил. – Всё повторяется снова. Ужели вам, сударыня, на блюде подать того, кто ныне гуляет по белу свету? Нет уж, пусть сам идёт к вам!

И чародей хитро усмехнулся.

– Так нет меня больше, – прошептала Клариче в глубокой печали. – Ни тела, ни имени. Он не найдёт…

Клариче покачнулась, словно ива, и вдруг заметила, что из толпы с благоговением и страхом на неё смотрят дети, прячась за спинами взрослых. Дети как дети, в длинных белых рубашках до земли. Но у Клариче перехватило дух. В наступившем молчании было слышно, как они шепчутся:

– Смотри, смотри, это она! Какая хорошенькая!

– Что такое? – с напускной строгостью возмутилась Царица Любовь. – Ну-ка, поклонитесь, дети! Не скоро вы увидите её снова.

Но дети засмущались ещё сильней. Лишь один мальчик вышел вперёд и неловко поклонился.

– Здравствуйте, синь… Мама!

Клариче вздрогнула, и в этот миг солёная пена захлестнула её ноги. Сестра вскрикнула. От радости ли, от страха, она и сама не знала. Но великое счастье видеть, как пламя твоей жизни горит в другом человеке!

– Да! – улыбнулась Любовь. – Разве не знаешь ты, Клариче? Там, где нет времени, нет у нас ни имени, ни тела, ни славы. И все мы как Тени. Только такие, как Скьяри, дуют до последнего на угасающее пламя, пока духа не лишатся. Но кто всё отдал, кроме неразменного своего, тот обретёт снова. Время, отдай!

– Время, отдай! – повторили волны, набежавшие на остров Лидо.

– Время, отдай! – закричали благородные князья и маркизы.

– Время, отдай! – кротко прошептали нерожденные дети, а за ними дети детей.

И тогда рассмеялся старец в золотой одежде, да так, что земля и море подхватили его хохот.

– Исполнилось до конца! – воскликнул Время. – Нет у меня власти над тобой!

И Старец простёр руку свою, и стоило ему только разжать ладонь, как золотистый песок побежал меж его пальцев, осыпаясь прямо в воду.

А женщина в серебряном одеянии тихо запела, но голос её, ласковый и журчащий, подхватили волны.

Волна снова захлестнула Клариче и, окатив её белоснежной пеной, потянула за собой. Туда, где живым огнём полыхал свет восходящего солнца.

Последним, что видела Клариче, были люди, стоявшие на берегу, и Любовь и Время посреди них.

А потом расступились воды, и сестра с головой погрузилась в ледяную и солёную купель.