Так и досужий слух иной раз становится былью. Разве не может раздвоиться один человек? Конечно, может. Вы же не думаете, что моя сестра так и осталась рыдать?

Спросите лучше горничную Чезаре; старушка отправилась проведать девушку, но встретилась на пороге с молодым синьором. Глаза у него были заплаканы.

– С дороги! – воскликнул он и пустился бежать по лестнице, не обращая внимания на испуганные крики: «Да кто вы такой? Почто ты взялся, чёрт, на мою голову!»

Клариче не слышала ничего. Уже на улице, сбивая с ног прохожих, она не оборачивалась на грубую брань. И не думала о том, что на щеках мальчишки до сих пор блестят нелепые девичьи слёзы.

«Боже мой! Если для того, чтобы перестать быть Скьяри, надо войти в огонь, напрасна будет моя порука. Милость, честь, отвага… Какой во всём смысл, если человека нет? Тебя – нет?!

Да как же ты мог так забыться? Разве Скьяри способен кого-то пощадить или избавить! Можно ли голову за него заложить?»

И чем больше сестра думала об этом, тем страшнее ей становилось. Что, если Дзани ушёл не от горя и не от стыда за себя? Что, если так мучается всякое чистое пламя, запертое под сырой и гнилой корой? Бьётся, пока не погибнет или не воссияет, но как ни грей, ни утешай – не удержишь его. И собственные слова, сказанные недавно, показались Клариче лживыми до тошноты.

«Почему ты не стал меня слушать? – негодовала Клариче. – Я-то прислушалась к тебе! Благородный человек считает себя Тенью! Да будь он трижды светел, но тенью останется, в конце концов. Что ты наделал, Дзани… Что ты…»

У Марии Избавительницы поджидала синьора Алонзо Фортеска лодка с молчаливым гребцом. Увидав Клариче, он остолбенел и едва не поднял лютого крика. Но моя сестра схватилась за эфес и, не обнажая клинок до конца, показала ряженому, как сверкает лезвие.

– Плыви! – холодно велела она, и безликий гребец не посмел прекословить.

А когда лодка ударилась о причал, никто не встретил у дверей Клариче. Окна проклятого дворца были черны и пусты, как прорези масок. А двери, тяжёлые, разбухшие, не желали поддаваться.

– О-о-от-крой-ся! – кричала Клариче, колотя по упрямому дереву.

Будто целый век никто не входил и не выходил. Но внезапно дверь отворилась, и сестра провалилась внутрь безмолвного дома.

Молчание и затхлость встретили её. Клариче стояла, тяжело дыша. В огромных зеркалах, как в мутных озёрах, плясали блики свечей. А в глубине зала горел живой колючий огонь, и какая-то фигура, согбенная, дрожащая, смотрела в зеркало, высоко подняв канделябр. Была она столь безобразна, что походила просто на ворох старого тряпья.

Красные отсветы пламени бежали от неё во все стороны, но тени у существа не было.

– Дзани! – закричала Клариче. – Дза…

Никто не ответил, только странное создание вдруг обернулось и посмотрело на неё. И сестра увидела перед собой Грацию, прекрасную, гордую, как прежде. Будто всё убожество только почудилось Клариче. Или синьора лишь на миг приоткрыла свою изнанку, не чая, что её застукают.

– Синьор Фортеска! – пролепетала она так, что едва ли можно говорить слаще. Казалось, голос её звучал не один, но сотни колокольчиков подпевали ему из ниоткуда.

– Вы явились вернуть мне долг! Славно, славно! Человек вы, может, и ложный, а слово ваше – истинно.

– Где он?! – выдохнула Клариче.

– Кто?

Каблучки хозяйки медленно и глухо застучали по плитам пола.

Ток… ток… ток…

– Так вы пришли не шпагу отдать, вы за чужой тенью явились! Да ещё и беглой! Толку вам в том! Совсем верности не стало: к чужому рабу отнеслись по-людски, а он…

– Где? Отвечай!

– Всё добро позабыл, лишь бы стать господином! – сказала хозяйка с лёгким укором. – Вы, скверный, негодный мальчишка! У самого рыльце в пушку, а с меня – чужую тень требуете! Ай-ай! А по какому праву?

Клариче плохо понимала, что делает. Она подняла шпагу.

– Хватит оскорблений, – глухо сказала она, – легко вам было глумиться над беззащитным человеком? По какому праву вы требуете от других подвига, который ни в жизнь не понесёте? Огнём вы жаждете испытывать людей, а в благородном воине…

Голос Клариче сорвался, с трудом удержав готовый сорваться всхлип.

– Растоптали самую честь, самую сердцевину, синьора! Я вас не прощу. Вы, вы ответите мне… Такие, как вы, говорить о благородстве не до…

Клариче понимала, сколь пустой и жалкой кажется её угроза. Перед ведьмой стоял всего-навсего зарёванный мальчишка, умоляющий, чтобы ему вернули друга. И проще было сдвинуть скалу, чем просить о справедливости существо, что не ведало пощады. Но так ли важно, глупо или умно мы говорим, для пламени, которым освещается всякое сердце?

– Опустите клинок, синьор Фортеска! – с презрением сказала ведьма. – Хотите взыскать за обиду – взыщите с себя! За кого вы мстить собираетесь? Как Скьяри пожелал вкусить лишний раз молодости, так и слуга его ударился вслед, махнув рукой на вашу милость! Лишь бы заделаться юным красавчиком! Куда хозяин, туда и тень! Это вы ничтожество за человека приняли!

Клариче задрожала от гнева. Да нет же, от чувства, сильнее, чем гнев.

– А вам всё едино, синьора?! Что человек, что шкура?! Мольба обездоленного и блажь того, кто никак не нажрётся? Слепы вы, в самом деле? Или просто глупы? Или, своей тени не имея, решили чужую извести!

Грация вздрогнула. Пламя свечей из алого стало вдруг багровым. Хозяйка смотрела на юного воина, отвергнувшего её, не мигая, с такой испепеляющей ненавистью, что у Клариче захватило дух. Лишь тонкие ноздри хозяйки часто-часто раздувались, лицо оставалось неподвижным, бесчувственным. Вот она, вечная алчность к тому, чего не удержишь, что даётся всякому лишь один раз.

Клариче вспомнила невесёлый праздник в доме Грации, когда непрошеный смех помог прогнать наваждение. Но только сейчас было уже не до смеха.

– Я слепа?! Я? – вскрикнула женщина, и голос её утратил всякую сладость. – Глупец! А тебе ли не знать, что лишь человек движим своей волей, тень – чужой. И живёт не по своей мерке. Ты и не видел, как явился раб просить у меня доли господской. Мол: «Что бы ни было со мной, а повершу хозяина… Пусть и придётся сходить в огонь».

– Что ты ему сказала? – слабым голосом вымолвила Клариче. Шпага едва не выпала у неё из рук.

Грация растянула в усмешке рот:

– А то же, что и Скьяри! Правда, Тень не лучше хозяина: от господина толку не было, и тень его даже искры унести не…

– Змея!

Клариче уже не помнила себя. Она набросилась на ведьму, но тут случились две странные и страшные вещи. Клинок, ложь обнажающий, ослушался Клариче, звонко ударился о золото канделябра и отскочил. Но даже такого удара было довольно, чтобы из-под рукавов синьоры Грации показались сухие безобразные руки с ногтями сродни птичьим когтям.

Грация вскрикнула и оттолкнула Клариче. Уже очутившись на полу, моя сестра поняла, отчего чертовка кричит. Клариче не успела подняться на ноги и схватить шпагу, как услыхала над собой:

– Ты – женщина! Девчонка! Так, так!

Проклятие! Шляпа, упавшая у неё с головы, лежала тут же на полу.

– Да! – крикнула моя сестра и, призвав в мыслях Мадонну, снова встала против ведьмы. Клариче трясло. Возможно, пожелай она убежать, ноги бы ей не подчинились. И мужества у неё уже не осталось. Только тоска. Если нельзя ничего защитить, то и бежать от зла смысла нет. Лучше уж видеть его. Вот так, стоя лицом к лицу. И Клариче заговорила:

– Я сестра-близнец Алонзо, единственная дочь и первенец старого графа. Я – Клариче! Смотри на меня, нечисть! Это я твоим наущением билась против чёрта у Реденторе, но бес меня пощадил. Я победила в игре, где честь была ставкой. Я умирала от ядовитого клинка твоего лакея Скьяри. Но Дзани не дал мне угаснуть. Где он?

Сил у моей сестры почти не было. Она знала, что худшее не сказано ещё. Но, взглянув на Грацию, Клариче увидела на вечно неподвижном лице ведьмы смятение.

– Так, значит, и-из-за тебя? – прошептала Грация, и канделябр выпал у неё из рук.

Она закрыла высохшими руками прекрасное лицо и глухо завыла. Совсем как безумная старуха, которую видела Клариче как-то раз на церковной паперти.

– О-о-о! Худой обломок негодного человека, бесплотная тень! Тот, от кого даже хозяин отрёкся, выходит, меня обманул. Ну откуда бы взяться живому огню в таком человеке! Проклятый род! Любви жаждущий, но любить не могущий! Пока не лишатся собственной шкуры. О-о-о-о-о!

И вместе с ведьмой завыли все сквозняки и заплакали в зачарованных комнатах все пленные твари.

Но Клариче не стало даже страшней. Просто огромная тяжесть легла ей на сердце. Потому что она поняла: и ведьма на свой лад оплакивает Тень, хоть и не ведает к нему жалости. Так всякий, кто жаждет власти над другими, однажды понимает, что нельзя уловить самую суть человека.

Только вот у Клариче уже не осталось слёз.

– Девчонка, что даже облик женский отринула, – прошипела ведьма, – и та…

Грация в бессилии опустила руки, похожие на узловатые ветви, и посмотрела на мою сестру.

На полу догорали свечи. В их тусклом свете лицо Грации показалось Клариче осунувшимся и неживым.

– Знаешь ли ты, дура, – произнесла ведьма, подавшись вперёд, – что своими руками ты погубила Тень! Да! Внушила ему, что он человек, а бедняга поверил. Опалила огнём человеческой жизни, не ему предназначенной!

– Неправда! – вспыхнула Клариче, чувствуя омерзительную слабость во всём теле. – Он живой, он подлинный, он… Замолчи!

Клариче пошатнулась.

– Ток… ток… ток.

Грация медленно приближалась к ней.

– Никто так не жаждет жизни, как нищий, коему она улыбнулась. Иным лучше вовсе счастья не знать. А теперь, когда он сгорел, кого винить будешь? Брось шпагу.

Клариче и впрямь не могла больше поднять клинок. Она отступала.

– Ток, ток, ток, – стучали по мёртвому камню каблуки-копытца. На полу потухла одна из свечей.

– Жестокая девчонка, – проговорила Грация, – а что подлинного в тебе? От чужого имени дала ты клятву, что не оставишь себе мой клинок? А разве сказали её не твои уста? Ужели тебе не жаль и чести братней? Как не жаль и тени чужой?

Рука Клариче задрожала. В свете умирающих свечей моя сестра увидела, как улыбается ведьма, и смотреть на это было невмоготу.

– А всё-таки он больше не Тень! – вымолвила Клариче из последних сил. – Он…

– Смертный?! – хмыкнула Грация.

– Кавалер!

– И где же теперь? Ужели вошёл в огонь, чтоб не стоять гнилым пнём рядом с Клариче Фортеска?

Моя сестра выпустила шпагу и опустилась на колени. То самое, несказанное и страшное, переполнило душу. И заглушить его было нельзя. И оправдаться перед ним – тоже. Она поняла, что больше уже не встанет, чтобы сражаться. Ибо незачем.

– Как же так? – прошептала она.

– Так ты не знаешь? – удивилась ведьма. – Сама приняла обломок за целого человека, а не догадываешься почему?

Грация тихо рассмеялась, и смех её походил на треск горящего хвороста.

– Воистину:

А я думала, ты горячее Солнца, и стоит тебе попросить огня и света, как хлынет самое яркое пламя жизни, но не опалит! А что же я вижу?! Ты холодна, как Луна. И тебя я боялась! Так ведь славная из тебя получилась бы Тень! Тенью и пребудешь.

Клариче почти не слышала ведьму, не смотрела в её лицо, обезображенное алчностью. Что бы с ней ни было, Дзани она ничем не поможет больше. Плакать и радоваться вместе с ним, говорить и молчать – теперь уже поздно. Жаль, что так мало счастья он повидал, даже если оно его погубило. В конце концов, и погибнуть может только живое существо. А Дзани ещё и не боялся смерти. А то, чего он боялся, вот-вот случится.

– Наземь! – прошептала Грация и протянула сухую руку так, словно собиралась потянуть Клариче за волосы.

Но прежде, чем потух последний огонёк свечи, моя сестра ухватила запястье ведьмы и поднялась.

Свет угас, и в непроглядном мраке прозвучал голос, могучий и глубокий, как бездна бесчестных лет.

– Кто ты?

Клариче из последних сил держала ту, что встретила неведомый зов истошным писком. К счастью, сестра не видела больше облика ведьмы, зато Грация вырывалась отчаянно.

– Так и быть, – прошептала сестра, – пламя так пламя, но тенью Клариче не будет.

И закричала:

– Я не Тень!

Но тут же охнула от боли. Противница тоже вцепилась в неё мёртвой хваткой. От неё веяло холодом, слезами и сквозняком.

– Пусти… – прохрипела Клариче, чуя, как силы начинают её покидать.

– О чем ты просишь? – спросил бестелесный голос.

Ответить сразу Клариче не смогла. Вырываясь и громко дыша, нечисть не думала сдаваться. Грация истошно завопила:

– Ложь! Она моя! Моя тень! Никому не отдам её! Прошу тебя, у-у-у-моляю! О, на что же ей сердце, что не ведает неразменного своего?!

В то мгновение подумала моя сестра, что не о чём спорить с ведьмой. Как возразишь чертовке, коли она права?

Ледяная тоска подступила к самому сердцу, которое не хотелось уже беречь. В душной кофейне на острове Лидо, окатив незнакомца из кружки, Клариче, не зная того, крестила бесплотную тень человеческой жизнью. Вот бы вернуться туда…

Если бы можно было снова крестить бестелесный призрак, похитив у Ничего! Для той радости, какую ни с кем не разделишь. Тайной для брата и для отца. Сокровенной даже для Клариче.

– Не-не-не стоит жалеть, – пыхтела нечисть, дрожа от страха, – ту, в коей нету…

– Огня! – взмолилась моя сестра, и ноги её провалились во мрак.

Дрогнули ветхие стены. Последним, что услыхала Клариче, был жуткий вопль, полный изумления и гнева. Хуже, чем у нищенки, которую гонят с церковной паперти, тоскливее, чем у голодной собаки у лавки мясной. А потом он превратился в плач.

Комната раскололась, и хлынул свет. И в тот же миг нечисть разжала свои тиски. Холод исчез. И смолкло рыдание.