Сначала Дзани показалось, что он снова нырнул в густую прохладную тень.

Страшная колдунья осталась позади. Она не войдёт за ним туда, где нельзя лукавить. А лгать Дзани было незачем; только недавно даже солнечный свет обнажал его до конца.

Однако что за комната! Даже если закрыть глаза, темней не станет. Будто и не было тут в помине зеркал и десятков свечей. И если можно представить себе такое небо, на котором никогда не горело ни одной звезды, то эта комната весьма на него походила.

Дзани глубоко вздохнул и закрыл глаза, силясь в последний раз увидеть ту, что поручилась за него именем и головой. Но воображение отказывалось повиноваться.

Неожиданно негромкий, но твёрдый и какой-то тяжёлый голос спросил:

– Кто ты такой?

Дзани вздрогнул, открыл глаза и на шаг отступил.

– Кто? – повторил голос.

– Я – Дзани! – выкрикнул кавалер Домино и тут же прибавил, боясь допустить оплошность. – Бесплотная Тень.

– Зачем ты пришёл?

– Я… я… я…

Тут Дзани стало страшно по-настоящему. Любой ответ, какой ни назови, покажется лукавым. Ведь не для того, чтоб услужить ведьме, он пришёл, на самом деле? И притом даже искру живого огня не в силах оставить себе! Не в поисках ли собственной жизни, нерастраченной, чистой, явился он сюда, совсем как его господин? Ах, пропади всё пропадом! И так, и эдак скверно!

– Зачем? – повторил голос чуть тише.

Дзани облизал сухие старческие губы.

– Я хочу коснуться пламени, из которого вышел, открой мне дорогу туда, где…

Но голос его перебил:

– А разве не от чужого огня ты горишь? И не родился, и не рос, и бремени своего не носишь! Так почему же ты рвёшься туда, откуда не вышел?

Ни упрёка, ни гнева. Как спорить с таким? Это была чистая правда. Дзани вспомнил слова чародея: «Уголь ты, и нет от тебя ни тепла ни света». Его затрясло. Ужели напрасен был выкуп Клариче, а сам он зря отказался от собственной тени?!

– Да, я… я…

По старческим щекам покатились слёзы.

– Я не родился, не рос. Но ведь и во мне есть пламя, а значит, я живой. Да, я не сын, я раб и пёс плешивый, но разве я виноват? Ни радости детства, ни тепла первой любви! Что это за жизнь такая? О-о-о!

Старик закрыл лицо руками и горько заплакал. Так всё и закончится, бесславно и тихо, теми же словами, которые некогда произнёс его господин.

– Я тоже живой, – шептал в отчаянии Дзани, – я тоже… Неужели есть какое-то иное пламя жизни, не от вашего огня? Ведь и Скьяри был человеком, рождённым, лелеянным. А во мне его искра подо всей этой сажей. Сжальтесь хотя бы над ней!

Ответа не последовало. Это было хуже, чем все подземные голоса, все раскаты грома на свете.

Дзани не мог унять омерзительную дрожь в коленях. Он медленно и с трудом разогнулся, опустил руки… и замер.

– О-о-ох! – вырвалось у него.

Тонкая бледная нить, похожая на полосу рассвета, прорезала комнату, и в неё ворвался свежий, бодрящий ветер.

Дзани вдруг осознал, что зеркального зала больше нет. А кругом бескрайний простор, и с каждым мгновением всё ярче и ярче разгоралась заря над горизонтом.

Это было так прекрасно, что у него захватило дух. Точно такой же рассвет он видел, когда плыл в лодке с острова Джудекка вместе с Клариче. О, хоть бы это не кончалось никогда! Даже если придётся сгореть, свет стоит того, чтобы его видеть! Какой дивный прощальный подарок. Откуда-то, издалека или вблизи – не поймёшь, доносился шёпот волн, но… Где же море?

Как зачарованный, Дзани пошёл навстречу заре. Солёный ветер трепал седые пряди на висках, и это было восхитительно.

– Ах! – вскрикнул он, когда ему показалось, что… Да нет же! Весёлая волна и вправду лизнула носки его башмаков.

– Да какого пса! – выругался кавалер Домино, и тут…

Из-за горизонта, в невообразимой дали показалось солнце. И оно было гигантским, не красным, а белым, как огромная лилия, как фасад мраморной церкви в летний день.

Дзани зажмурился, но скорее от страха, а не от боли.

– Стой! Подожди! – закричал он в ужасе. – Ведь не могу я так! Я не сказал! Прав ты. Ведь я и собственной искры удержать не смогу. Я обещался отдать её! Солгал я… А ты…

Тут неожиданно долетел до него исступлённый крик:

– Что ты наделал, трусливый раб! Мог взять и не пошёл, на пороге остановился! Мне даже искры не добыл и теперь сам зазря угаснешь. Непокорный! О-о-о!

Крик сменило глухое утробное рыдание, будто разом заплакали все драконы в зачарованных комнатах. Но потом стихло и оно, растворившись в мирном лепете волн и чаячьем говоре.

И голос глубокий, словно рокот моря, и чистый, словно хрусталь, не человеческий и не призрачный, произнёс:

– Да, ты солгал!

Дзани, как мальчишка, опустил голову.

– Тот, кто чужую искру сберёг, как свою, не угасил, а сделал пламенем – не раб. Тот, кто, обретая, отдать не боится, свободен. Так почему ты говоришь, что ты не сын?

Свет меж тем разгорелся так ярко, что, даже зажмурив глаза, Дзани не мог его вынести.

– Я… я, я, – лепетал он, часто-часто моргая, стыдясь поднять голову.

– Иди ко мне!

Никому иному, кроме Солнца, не мог принадлежать такой голос. Вздох сорвался с пересохших губ старика. В следующее мгновение неведомая сила едва не сбила его с ног.

– А-а-ах! – закричал Дзани, чувствуя, что могучая волна увлекает его за собой навстречу заре. И никто бы не смог устоять.

Он поднял голову и взглянул в последний раз в сторону восхода. Целое море света хлынуло на него, будто радуясь такой добыче. Дзани исчез, словно перстень, брошенный Дожем в глубины морские.

А потом свет померк. Снова ослепительное сияние сжалось до тонкой полоски. И в тёмной комнате не осталось никого и ничего.

– Безумец умер, – произнесла над этим запустением хозяйка, – даже не родившись. Он так хотел жизни, что и тенью быть перестал! Воистину, повершил своего хозяина!

Тихий хор сквозняков завыл собачьим воем. Медленно, будто опасаясь неведомо чего, Грация, согнув плечи, вошла в зал, где прежде творились великие чудеса. Но только печальный призрак женщины плыл в зеркалах, и красноватые огоньки свечей, горящих на канделябре, смотрели на неё отовсюду, точно крохотные глаза, но света не давали.

– Пусть это послужит уроком, – вещала Грация пустоте. – Такой трусости, такого вероломства, клянусь Гекатой, я не прощу и через сотню лет!

Канделябр дрожал у неё в руках, голос звучал надтреснуто и слабо. Уж на что был слуга, раб из рабов, своей жизни не имеющий. И тот предпочёл сгореть. Сгореть, но не подарить ни единой искры её особе. И теперь ничего с него не взыщешь и никак не отплатишь ему.

Неожиданно лютый грохот прокатился по комнате. Задрожали зеркала в своих рамках, драконы заревели «Пить», и птицы в клетках подняли переполох.

– Дзани! Дза…

Человеческий крик, непрошеный, резкий, оборвался на полуслове.

На пороге зеркального зала, сжимая в руках шпагу, раскалённую добела, стоял юный синьор Фортеска. Тот, кого ранил Скьяри отравленным клинком, кто умирал, но не умер. Тот Алонзо, что был на самом деле Клариче.