Синьора Грация пришла в бешенство.

– Негодный раб! Ты ещё смеялся над тем, что я не имею Тени. Да будь в тебе хоть искра чистого пламени, разве ты, ты посмел бы потешаться над моей бедой? У вас на двоих с господином ни капли благородства. Или я не дама? Не женщина? И слово моё не закон для всякого рыцаря? А ты позволяешь себе ухмылку. И лишь потому, потому…

Грация запнулась. Впервые (и это было ужасно!) её страшное надменное лицо тронула скорбь, так, что у Дзани вырвался испуганный вздох. Быть может, вероломная ведьма не так уж и не права.

Он уже собирался раскаяться, как синьора Грация заговорила вновь. Голос её был глух, словно ветер, гудящий в ненастную ночь на чердаках бедняков:

– Последняя прачка из Гетто, – произнесла прекрасная хозяйка, с ненавистью выплёвывая каждое слово, – кривобокая и худая, и та владеет сокровищем, которого вообразить не в силах. Она тепла, как собака, возле которой пригрелись щенки. А меня ничто не может согреть. Ни в чём нет проку!

Она стояла, тяжело переводя дух, а Дзани подумал, что он даже знает одну такую прачку. Гм… И почему только Грацию почитают красавицей? Она холодна, словно кусок стекла. Или, точнее сказать, как лицо Лодовико Скьяри. И впервые Дзани подумал о том, что же такое её красота?

Стоило Грации прийти в себя, как неподдельный гнев сменила привычная насмешка.

– А твой господин, изглодав под конец корку жизни, сломал себе зубы. Ничего толкового от него не осталось. Щепка старика, возомнившего, что ему восемнадцать, знаешь ли ты, что значит поистине быть молодым?

Молчал кавалер Домино. Не потому ли так убивался его господин по утраченному огню? Пламени удали и задора, желания и отваги, что говорило в нём, когда он молил о юности неведомый голос.

Но этой чертовке оно на что? Чего ей недостаёт?

– Не-е-ет! Не зна-а-а-ешь! – с едкой обидой продолжала дама. – Даже пламя только снаружи опалило твоего хозяина, выдув из него последние искры, как сор. Разве он мог сохранить хоть немного огня? Или даже им поделиться? Старик! И на пороге смерти вцепился в свою шкуру, словно пёс в обглоданную кость.

– Он обещал принести вам искру жизни! – догадался Дзани.

Сказать, что он был удивлён, это не сказать ничего. Впервые Тени довелось встретить кого-то ещё более обездоленного. Хоть и сочувствовать Грации было трудно.

Женщина скривилась.

– Обещал?! Обещал! – язвительно отвечала она. – Да что с него ещё взять, кроме обещаний? Сколько раз за день можно отдать жизнь до последней капли крови, честь и душу ради…

Тут Грация запнулась.

– Но слов никому и никогда не жаль. Можно ли ожидать подвига от людей теплохладных и сырых? О любви твердящих, но любить не могущих. Прошли времена… И второй юности быть не может. Одна роза дважды не цветёт. И то, что истлело, не светит больше.

Она презрительно посмотрела на Тень. Дзани сжался под этим взглядом, полным высокомерного превосходства.

Конечно, он понимал: глядела она на гнусную рожу Скьяри. Понимал и то, что так настойчиво алчет чужой любви до подвига, до муки адовой лишь тот, кто любить не может. И всё-таки глубокая уязвлённость звенела дукатом в каждом её слове. Разве не хороша синьора Грация, разве не стоит того, чтоб за неё проливали слёзы, сжигая себя без остатка?

Не в этом ли тайна её беспощадной красоты, что привлекает сердца людские? Так пленяет хлёсткая фраза в устах невежды, трубный глас и плеск боевых знамён, даже если зовут они на разбой. Порой, утратив сердцевину и смысл, вещи отжившие сохраняют прелесть. Да нет же! Становятся желаннее и дороже. Как глупая песенка, или бестолковая пьеса, или правитель, давно ставший тираном.

Но всё же Дзани сделалось очень стыдно. Вряд ли он когда-либо вернёт Клариче перстень, отданный на выкуп. А ведь единым махом отдала, боясь опоздать! И хоть бы раз пожалела, посетовала, что не избавила кого получше! О, куда этой даме до Клариче!

«Впрочем, и сам-то я Тень без лица!» – почти насильно напомнил себе кавалер Домино. И всё же…

Несправедливо! Если он и впрямь отцветшая роза, почему же тогда решился явиться сюда? Почему от пламени жизни его руки сделались совсем человеческими? Чем быть подобием Скьяри, уж лучше вовсе не быть.

И Дзани заговорил:

– Я не насмехаться пришёл. Велика ли вам беда, если слуга управится за господина? Со мной такое не впервой. И хоть я не Скьяри и никаких обещаний не давал, я …

Дзани взглянул в лицо хозяйке и опустил голову:

– Всё исполню за него! Лишь расскажите, что надо сделать!

Синьора Грация удивилась. Ничего не говоря, она посмотрела на сморщенное старческое лицо и будто бы испугалась. Но вскоре справилась с собой.

– Что ты за Тень такая! Не терпится тебе исчезнуть! – певуче и мягко произнесла она обычным своим голосом, журчащим и нежным. – И на что тебе это? Ужели ты и впрямь похваляешься отдать то, что не удержишь? А коли удержишь, зачем отдавать?

Дзани понимал: нельзя медлить с ответом, но всё же замешкался. Просто прежде кавалер Домино не думал, что будет, если он в самом деле получит искру, которую божился добыть для здешней хозяйки. Мечтать он мог, а вот представить – нет. Если пламя пощадит его, сможет ли он войти в него третий раз?

Брр! Одно воспоминание об этом огне пугало Тень.

– Я бы хотел, – тихо признался кавалер Домино, – хотя бы коснуться снова пламени жизни. Я ведь всё-таки уже видел его. Разве оно кого погубило?

Грация расхохоталась:

– Нет, вы только поглядите! Думает, что в огне не сгореть можно?! Да ты и не знаешь, рухлядь, что каждый человек в нём горит, пока живёт. Оттого и угаснет однажды! А в ком нет огня, и тени не даст! Один раз увидал из-за спины господина и думаешь выстоять! Храбрец! Кавалер!

А вместе с хозяйкой гоготал незримый хор сквозняков и шепотов, скрипов и скрежетов, словом, всего, что ни мертво ни живо. Будто само запустение вдруг получило голос, только вот не ведало, что сказать.

– А если и сгорю, – крикнул Дзани, – вам-то что за дело? Был – и нет! Как всякий смертный!

Смех в одночасье замер. Словно ни в жизнь не слыхала бесплотная, лживая небыль подобной дерзости. Даже Грация нахмурилась. Нет, если всякая тень возомнит себя вправе повершить хозяина…

– Что ж! – произнесла она вкрадчиво. – Хочешь – ну так будь по-твоему. Идём!

Синьора Грация высоко подняла канделябр. И шуршание, и ворчание полетели со всех сторон.

Медленно женщина проплыла через бальную залу, сама словно язык красного пламени. За ней, стараясь не отставать и притом не наступать на её длинный шлейф, шёл долговязый Дзани.

По мановению руки синьоры перед ними распахнулась дверь анфилады, холодной и тёмной, словно колодец. Но едва рыжеватый свет свечной озарил первую из комнат, как у Дзани вырвался вздох.

Он узнал комнату медных птиц. Конечно, теперь она показалась ему заброшенной, тихой и пустой, но, когда на клетки падал свет, было видно, как птицы переминаются на жёрдочках, чистят перья или спят, спрятав голову под крыло.

«Они тоже живые! – с ужасом и тоской подумал Дзани. – Но никто никогда не узнает о том».

Возле одной из клеток он задержался. Маленькая птичка смотрела на него умными печальными глазами. А что, если незаметно откинуть крючок?

– Синьор Скуро! – окликнула его Грация. – Вы уже передумали?

– Иду, иду, – протянул Дзани и, стыдясь, отвернулся от птицы.

Неожиданно поднялся такой щебет и писк, что кавалер Домино перепугался не на шутку и нагнал Грацию в три прыжка.

– Что вы наделали, старый дурень! – рассмеялась она. – Одной посулили волю и не открыли. Теперь все сойки набросились на соловья. Думают, их не освободили из-за него!

– Да как же это? – воскликнул Дзани и обернулся.

Тут же среди птиц воцарилась тишина.

– А вот так, – хмыкнула Грация, – там, где кто-то один свободен, остальным ещё горше в плену. И пока никто не вырвался. Не отставайте, а то с ними окажетесь.

Дзани покорился. Опустив голову, словно нашкодивший мальчишка, он понуро поплёлся за хозяйкой, стараясь не смотреть по сторонам. Но вслед ему долго ещё доносилось одинокое пение соловья, певшего человеческим голосом:

Дзани шёл и шёл. Когда песня умолкла, он пожалел об этом. В безлюдных покоях стало ещё более бесприютно и сиро.

Пламя свечей не разгоняло окружающий мрак. Напротив, он будто сделался совсем неотступным и липким. Очертания предметов было не различить, или они преображались до безобразия.

Так, в зале, где бил фонтан и висели шпалеры с изображением чудищ, морды драконов показались Дзани совсем уж людскими. Такими же сморщенными и по-человечески некрасивыми, как его собственное лицо.

И едва только алый отсвет падал на шпалеры, как чудовища вздыхали:

– Пить!

«Кто по собственной по воле от алчбы вкусит неволи…» – вспомнилось Дзани. Не это ли он собирается сделать? Пойти в услужение ради…

Да! Как ни тягостно было слышать драконий плач, отвращение сменилось жалостью. Ведь и у него нет выхода. Негде взять то, чего не имеешь, разве только пойти просить у имущих. Каково это – вечно смотреть на источник, который высох? Видеть жизнь, которую не вкусить?

Дзани прекрасно знал.

– Не отставайте! – прикрикнула на него Грация.

Кавалер Домино ускорил шаг, но за спиной услыхал всхлип:

– Вернись!

«Постараюсь», – подумал с грустью Дзани, толком не зная, куда и его заведёт жажда человеческой жизни.

Конечно, он не обернулся. Чего доброго, вместо драконьей морды отвратительная жадная рожа Скьяри поглядит на него!

И вот, дойдя до последней комнаты в анфиладе, там, где дремал в полумраке зачарованный сад, Грация остановилась. Скудный свет не мог озарить кроны неживых деревьев, листва которых оставалась чернее самой темноты. Зато плоды сверкали во мраке ярко, словно искры.

Лицо прекрасной хозяйки, освещённое алым огнём, сделалось совсем страшным.

– Птица сказала вам правду, – произнесла ведьма, и рот её растянулся в улыбке, столь похожей на бескровную ухмылку Скьяри, что Дзани вздрогнул.

Последние слова Грация будто выплюнула.

«Вот оно что! – подумал Дзани с негодованием. Он уже видел такую ненависть ко всему молодому и чистому у господина Скьяри. Это она заставила его прошептать: «Каждого угашу!»

«Ах, чертовка, – безмолвно выругался кавалер Домино, – где ты, там всегда будет только плесень, а ты даже не видишь этого!»

– Вам стоит знать, – продолжала синьора Грация, – что через одни врата люди входят в мир, покидают через другие. И если последний из благородных маркизов ушёл через Закатную дверь, затворив её за собой, то поныне открыты врата Рассвета, через которые дети должны войти в мир. Законные господа земли и прошлой славы.

Хозяйка кисло хмыкнула:

– Только вот задержались они в пути, и вотчина их навсегда пребудет пустой. Тщетны без них голоса пророчеств. Само Время не в силах воскресить то, что мертво, а Любовь привести сюда небывалое раньше. Поумирали в своих колыбелях наследники-принцы, а вельможные дочери увяли, словно цветы. Никого не осталось. Только я…

– Я-я-я! – запели вместе с Грацией невидимые духи и сквозняки. А хозяйка вытянулась струной. Была она впрямь королеве подобна. Только вокруг неё мёртвый сад и бестолковый лепет не то восхищения, не то несказанной тоски.

Содрогнулся Дзани. Верно, и тенью не могло быть это создание, ведь никакая тень не обрадуется, коли пламя чужое угаснет.

Видя его замешательство, дама пропела, тонко и сахарно, словно десяток хрустальных колокольчиков зазвенело разом:

Так ничего не смущается тать ночной, зная, что некому уличить его. И кавалер Домино признал: обманщице незачем с ним чиниться. Скорее всего, он уже не покинет проклятый дом.

– Пустая корона опустилась мне на чело, – похвалялась нечисть. – Все сокровища, скоплённые понапрасну, все диковины прежних господ по праву мои. То, чего не видать ни торговке, ни лодочнику, то, о чём только можно мечтать на земле. Но даже капли вина нельзя ощутить без капли тепла человечьего. А ведь я знаю, есть и такое, рядом с которым всё сущее – вздор. Такое, ради чего можно всё на свете оставить. От него загораются щеки у бледных невест. О нём день и ночь поют молодые повесы. Я хочу, я…

Она захлебнулась, не в силах совладать с той алчностью, которая и на исходе пиршества требует ещё и ещё.

– А теперь слушай или пеняй на себя… старик! – прошептала хозяйка, медленно приближаясь к Дзани.

– Ток, ток, ток, – стучали её каблуки, точь-в-точь маленькие копыта. Да нет же, копыта и есть! А лицо чего стоит! Рот точно прорезь, а в глазах ни капли тепла, только блеск стеклянный. Ни дать ни взять никакая не женщина и не колдунья, а самый что ни на есть сущий черт! Тот, которым пугают детишек актёры и сказочники, о коем твердят старики с высоких кафедр. Но теперь это всё далеко.

Одно дело карнавальная площадь, полная пёстрого народа, пения и смеха, и совсем другое здесь…

Вот уж невидаль поселилась на запустенье! На славе и счастье былом окрепла и требует, чтоб её, жизни и пощады не ведающую, почитали как человеческую дочь. Такую, как…

У Дзани перехватило дух, он отступил и впервые пожалел, что всё это затеял. Добыть уголь жизни для Клариче было счастьем. Но как поставишь вровень с ней эту особу?

Грация подняла канделябр так, что пламя свечей окрасило алым перекошенное лицо Тени.

– У Врат, что ведут в страну Рождения, – сквозь зубы произнесла Грация, – стоит неусыпный страж и требует к ответу каждого, кто жаждет заглянуть туда, откуда пришёл. Что ж такого? Ведь всякой природе свойственно обновление, и весна приходит на землю не один раз.

В голосе ведьмы зазвучала неприкрытая горечь.

– И тот, кто хотя бы увидит сияние Рассветной страны, стряхнёт бремя лет, хотя и духа в себе не удержит.

– Ток, ток, ток, – стучали копытца по мраморному полу.

Грация обошла вокруг Дзани, не без удовольствия глядя, как он растерян. И впрямь, худой оказался подвиг. Совсем не таким представлялся он Тени.

– Твой господин, синьор Скуро, волей, отчаянием, силой жажды своей умолил стража отворить врата для него. Только огня испугался. Чем убедишь стража ты, в мир не званный, матерью не рождённый, не знаю. Но если убедишь…

Канделябр задрожал в руках Грации. Теперь, когда за спиной ведьмы была анфилада зачарованных комнат, Дзани был вынужден пятиться к последней из дверей, где поджидало его то самое, чего он боялся и ждал.

– Ток, ток, ток, ток, – всё быстрей и быстрей стучали каблуки-копытца…

– Знай, – прошипела Грация, – что никакая ложь того пламени не вынесет. Не вздумай лукавить. А если попробуешь удержать то, чего себе не оставить – вовеки пребудешь ни мёртвым ни живым! Печальной тенью, что плачет о былом. Таким останешься. Здесь. Со мной. Согласен?

И глядя на искажённое алчностью лицо Грации, Дзани подумал с усталостью, что грозит ведьма без толку. За свою глупость он сейчас расплатится сполна. И, вероятно, сгорит. Право слово, человек, который служит чёрту, ничем не лучше нечистого. Что уж говорить про Тень!

Зато самый лучший поступок его останется только Клариче. И больше никому. За это и сгореть не жаль!

– Согласен! – выдохнул Дзани и хотел уже толкнуть тяжёлую дверь, но она сама отворилась перед ним.

И, согнув спину, старик пропал в непроглядном мраке.