А где же тогда это место? Бедный Дзани! Откуда ему было знать, что человек, не гнущий спину, часто не ведает, где голову преклонить. Все сердца, все люди на свете – его, но сам он – ничей. Разве любить и быть свободным не одно и то же? Так чего ещё желать?
Но в глубине души, там, где я сам во веки вечные останусь мальчишкой, я могу понять Тень господина Скьяри. Его неутолимое желание быть для людей своим. А ведь каково же сиротство: знать, что тебя бросили в мир, как дотлевающий огарок, никем не согретый?! Ни строгости, ни милости, ни материнской любви. Только ради того, чтобы ты носил чужую тяготу!
Лишь тот воистину человек, кто сознаёт, чего лишён. И когда Дзани понял, то увидал, что оно было совсем близко. Со всеми, кроме…
Мерно стучались о причал привязанные лодки, волны перешёптывались возле деревянных бортов так, будто вторили бормотанию Тени, ставшей чересчур явной:
«Никогда не встречать Клариче. Никогда не видеть. Вообще! Никогда! Ничего!»
Кавалер Домино шёл по набережной Джудекки, не догадываясь, как рыдает Клариче над корявой строчкой в конце чужого письма. Его лицо закрывала маска.
В городе-празднике мерно танцуют огни. Незнакомец берёт незнакомку под руку. И кроме нынешнего дня и часа у них – ничего. Даже Время не может их обокрасть.
А над всем этим буйством, над вечными: «Поцелуй меня, голубка!» или «Когда возвратится жених…» плывёт неотступный и тяжкий колокольный звон.
И вот посреди карнавального веселья, поющего сотнями голосов о счастье, бродит призрак с беззубым ртом и трясущимися руками. Лишь бы вкусить мимолётной радости, которой он сам лишён, лишь бы…
Дзани стало противно до дрожи.
Представить, как это вывернутое наизнанку нутро господина Скьяри, изъеденное, несытое, всем и каждому открытое нараспашку и потому смешное, встанет вдруг подле неё… Невозможно! Сколько раз гибли счастье и радость, будучи только надкушенными, таяла, словно воск, поруганная красота… Не сосчитать! И только Тень знала про это.
«Я не пущу его к вам. Не пущу, не пущу, не пущу…» – упрямо повторял себе Дзани, зная, что изолгался до дна. Можно ли было выбросить Скьяри навек из души, оставив одну только искорку жизни, так же, как и его господин, воротив себе юность, отринул людское бремя?
«Так пусть уж он останется со мной! Не для тебя эта тяжесть, Клариче».
Как хорошо быть всего лишь тенью, жаль, что нельзя назад. То, чего один раз коснулось живое пламя, навек одухотворено.
«Чародей был прав, – думал Дзани, – я просто уголь, из которого поди ещё выведи огонь! Так и буду тлеть в теле старика, так и буду… Кому оно нужно такое пламя: ни света, ни тепла!»
Мимо шли и шли люди, которых он не замечал. Одни торопились домой, другие спешили из дому играть и веселиться. И сплетались воедино голоса и пение лютен. А мирская суета поневоле уступила кантате:
Здравствуй, Луна! У тебя человеческий взгляд.
Дивные звёзды в твоём ожерелье горят.
Ты поплывёшь над востоком, а мне уплывать на закат.
Сколько дорог на земле – нет ни единой назад.
Слава тебе! До чего же чиста, хороша
В небе пурпурном царица! Смотрю, не дыша.
Чёрная лодка плывёт по воде, не спеша,
Вдаль уплывает. Не стоит меня провожать.
Белая пена бежит полосой от весла,
Белая пена, наверно, тобою была
В давнее время, а может, и будет опять,
Сколько столетий спустя – не дано сосчитать.
Не уплываю, а в ночи безбрежной тону.
Скажут: несчастный безумец влюбился в Луну,
Долго смотрел и по морю за ней путь держал.
Что ж, если душу сберёг, то её потерял.
В давние дни на земле жил один пастушок,
Тоже Луну полюбил, но истаял, как мох.
Вечности сердце хотел он оставить в залог,
Но не удержишь того, что схоронено впрок.
И потому я плыву и плыву, как во сне.
Хоть и боюсь, как огня, прикоснуться к Луне.
Только раз Дзани не удержался от искушения и посмотрел на своё отражение в воде.
Нелепое, тощее существо с длинным носом, похожим на клюв, уставилось на него. Но уж лучше это, чем Скьяри. Вечно слезящиеся глаза, лицо, изрытое хитрыми морщинами. Страшный призрак, проевший до дна себя самого. Ничего и никого вокруг не пощадивший.
– Я… – вздохнул Дзани, с удивлением отметив, что этот облик ему тоже постыл. – Зачем я только поверил тебе, Клариче?
Медленно, гулко и страшно зазвонили колокола церкви Спасителя.
Дзани уставился на огромный чёрный купол, вокруг которого небо пылало золотым огнём. На миг он поколебался. Надо ведь было сказать Клариче, что…
«Не скажу!
Брр… Что ни говори, а всё равно изогнутся губы Скьяри, мерзкие, привыкшие только к лести и чепухе. Бог знает, что разглядела она? Бог знает».
И сказать-то нечего. Разве только…
– Прощай! – прошептал Дзани, не сводя глаз с Реденторе.
Минувшее счастье ещё стояло рядом, его можно почуять, но нельзя увидать. Оно вот-вот испустит последний вздох.
Кавалер Домино медленно обошёл вокруг церкви Спасителя. Его родная стихия – тень ещё не потеряла власть над ним и могла укрыть его везде и всюду. Но надо было спешить.
Впрочем, я думаю, Дзани был не совсем прав: не внутреннее ли пламя мчит нас туда, куда сердце зовёт? Но о том пусть спорят учёные люди. К свету или к тени тянет больше, решать только человеку.
Но стоило Дзани оказаться вдали от людских взглядов и зажмуриться, как…
– Проклятие! – простонал он, срывая маску.
Снова, закрыв глаза, увидал Клариче! Нет, только не сейчас, когда уже решился, когда…
Вот только захочешь пропасть, истаять, как свечка, и тут же приходит Та, что никогда не сгорит ни в каком огне, и никакие воды Её не потушат. Нечестно! Что же это выходит? Даже в темноте нельзя укрыться. И некуда убежать.
И тогда Дзани зажмурился снова и представил ужасный огонь, из которого вышел.
«Больно!» – прошептал он и стиснул зубы. Затем открыл глаза. Правда, ему пришлось сощуриться.
– Удалось! – вздохнул Дзани и безрадостно улыбнулся.
Он стоял посреди зала, залитого обжигающим светом. Вокруг были зеркала. Часто моргая, будто только-только проснулся, кавалер Домино огляделся по сторонам. Отовсюду смотрел на него плешивый сухой старик в пёстром наряде. И ни души вокруг.
Неожиданно в тишине раздался голос:
– Вы снова пришли, господин Скьяри?
Дзани поневоле посмотрел вниз и увидел карлика, лицо которого походило на грецкий орех. Лакей синьоры Грации гадко ухмылялся.
– Я – Тень господина Скьяри, – произнёс Дзани, – вашей синьоре о том известно…
– Это всё равно…
Карлик говорил так, будто и впрямь настоящий Скьяри стоил для него не дороже поддельного.
Кавалер Домино не смог дальше сдерживать волнение. Он вспылил:
– Я – Тень господина Скьяри! Отведите меня к вашей госпоже! Я добуду тень для неё, если только это возможно!
В ответ молчание. Дзани почудилось, что зеркальный зал проглотил его слова. Ах, если бы от всего этого света так не кружилась голова и не дрожали колени!
– Идёмте! – бросил карлик и, ухватив край черно-золотого плаща, потянул Дзани за собой.
По щелчку безобразного лакея перед ними открылась дверь, и кавалер Домино вышел вместе со своим провожатым на мощёный двор, где возвышалась статуя дракона. Каменное чудовище высунуло язык, словно радовалось наступившей вечерней прохладе. Но Дзани заметил то, чего не увидала Клариче: на каменном щите под левой лапой дракона проступал еле заметно герб, стёршийся от времени. Так, что теперь ничего было не разобрать.
Дзани внезапно подумал; ведь когда-то в этом доме могла быть иная жизнь, совершенно не схожая с нынешней. Где были и смех, и горе, дети и родители. Вода, что утоляет жажду, и апельсины, которые можно съесть. А теперь даже слёзы каменного дракона иссякли.
Миновав мощёный двор, они снова вошли в дом. Двери из красного дерева распахивались одна за другой, салоны и кабинеты открывались, словно шкатулки, но… Ни слуг, ни лакеев. Казалось, огромный дворец вымер, но всё равно у Дзани было такое чувство, будто каждая вещь смотрит на него и посмеивается:
«Хи-хи-хи, какая гадкая плешь!»
«Ноги, что у цапли!»
«Нос величиной с кабачок!»
Всё равно как заявиться ко двору королевы в жалких обносках. Дзани положил руку на эфес шпаги.
Он потерял комнатам счёт, как вдруг перед запертой дверью карлик согнулся в низком поклоне. Дверь отворилась. И Дзани застыл на пороге огромного зала, где колонны уходили в пустоту.