Только вот Дзани не подозревал, что, покинув комнату, Клариче залилась слезами. Да, да, самым постыдным и жалким образом, так, что даже я обомлел.

– Что случилось, дорогая! – еле вымолвил я, обняв сестру. – Кто обидел тебя?

Вопрос этот был дурацким; ужели Клариче не нашла бы, чем ответить обидчику? Но тогда что же? Я терялся в догадках. Уговаривал её, улещал, даже горничная Чезаре робко попыталась помочь мне. Но лишь когда старушка, ничего не добившись, оставила нас, Клариче тихо призналась:

– Как же так, Алонзо? Ничтожество мнит себя господином, а кавалер видит, что он… Нет, не могу! Не знаю, брат, как показать ему то, чего нельзя увидеть. А без этого всё напрасно. По свету ходит людская шкура, опустошённая до самого дна, а благородному человеку тошно взглянуть на себя. Честь, правда, благородство. А ему – Пус-то-та… Понимаешь? Пустота!

– Да что ты говоришь? Клариче…

Как ни было мне страшно, а всё-таки я возмутился:

– Это кому это благородство – пустяк? Кто не желает видеть и слушать? Ну, вытри слёзы! И скажи мне, о ком речь? Уж не о том ли грубияне в пёстром плаще? Ему всё объяснит моя шпага!

– Не смей! – разозлилась Клариче, ударила меня в грудь и тут же поникла. – Ты и не знаешь, Алонзо… Шпага тут не порука.

В её чёрных блестящих глазах застыло отчаяние.

– Потому что сколько раз ни пришлось бы одержать верх, победу всё равно справляют такие, как Скьяри. Кому сладко в любом создании честь растоптать.

– Тише, тише, – приговаривал я, а сам не на шутку встревожился; утихнув было, дурное предчувствие напомнило вновь о себе.

– Расскажи мне толком, что случилось? И… и не пересекалась ли ты раньше с господином Скьяри?

Клариче начала понемногу рассказывать. История получалась путаная и притом довольно скверная. Выходило, что сестра вызвала Скьяри на дуэль, а явился на бой под его именем и платьем невинный человек. Тот самый кавалер Домино, который биться не желал, пощадив её жизнь и душу. И вот этого-то благородного воина Скьяри жестоко оскорбил, не боясь ни мести, ни гнева Божия, объявив изменником и даже… чёртом.

Я смотрел на сестру и совершенно не узнавал нашу Клариче. Никогда прежде не отзывалась она ни о ком с такой похвалой, но никогда ещё не была столь безутешна. Раньше сестра не усомнилась бы в том, что честь можно защитить и смыть унижение.

«Только вот… Расколотое сердце не сделаешь целым, даже если поплатится негодяй», – говорила она с таким обречённым упорством, что я уже и не знал, о чьём сердце именно речь идёт.

Но тут я вспомнил рассказ Лодовико Скьяри, и у меня зародилась догадка:

– Уж не тот ли это лакей, похитивший у господина платье и шпагу?

Клариче резко толкнула меня:

– Это Скьяри – лакей! Нет, хуже лакея…

Но тут до меня донёсся голос моего друга:

– Алонзо, к вам гость, он ожидает в прихожей. И требует вас…

«Что за чёрт, – подумал я, – ведь никого не звал!»

А сам крикнул:

– Как зовут этого человека?

Ответ заставил нас остолбенеть:

– Синьор Лодовико Скьяри.

Даже я вздрогнул будто от холода. По собственной дурости я доверился человеку, которого лучше бы не знать. Он отправил меня на бой, дабы я отомстил за его обиды, а сам исчез. И теперь Лодовико Скьяри как ни в чём не бывало стоит на пороге.

– Убийца! – прошептала сестра.

Она хотела привычным жестом схватиться за шпагу. Но её рука повисла в пустоте.

– Ч-что? – еле вымолвил я.

Клариче взглянула на меня с тоской.

– Да, – вымолвила она, – это правда! Хоть и не докажешь… Как жаль, что я в женском облике! Но ничего! Спускайся, Алонзо, узнай, что ему нужно. Я скоро приду… Сам всё увидишь.

Ледяная решимость горела в глазах моей сестры. Но сама она казалась на диво спокойной. Чего нельзя сказать обо мне. Ибо только тут я осознал: бесконечное нытьё и жалобы Скьяри на юношу, что обидел его, не что иное, как… Ненависть.

И ещё не зная до конца обо всём, что случилось, я почувствовал: он мог это сделать. Голова у меня гудела.

– Оставайся здесь, Клариче, – сухо произнёс я, сражаясь с чувством подступающей дурноты, – если он, если хоть…

Но тут снова раздался оклик:

– Алонзо!

И я побежал вниз по ступеням лестницы, перепрыгивая их одну за другой. Это что же получается? Если Скьяри ослеплён ненавистью, то сделал её игрушкой и меня? Вынудил драться с собственной сестрой, но всё равно дрожал от страха. Не иначе, сам был тому виной.

Я остановился перед тем, как войти в прихожую. До меня донёсся перепуганный голос друга, убеждавшего гостя подождать ещё немного. Я с трудом сдержал желание выпроводить господина Скьяри пинками с чужого порога. Но, чёрт возьми, ему же и правда что-то нужно! И лучше уж знать об этом наверняка.

Глубоко вздохнув, я вошёл.

– Вы хотели меня видеть, господин Скьяри?

Я даже не поклонился. И голос мой был бескровен. Но непрошеный гость, чуть подавшись вперёд, склонил передо мной голову.

А когда Лодовико Скьяри посмотрел на меня, я испытал странное чувство. Его бледное красивое лицо показалось мне совершенно ужасным. Даже мёртвый мрамор, которому мастер дарует своё дыхание и тепло, становится человечен. И уже никто не помнит, что камень – это прах земной, так же, как мы. Даже сам мастер. И мягкость губ, и тонкий женский локон останутся прекрасными вовек.

А теперь представьте себе лицо, лишённое дуновения любви. Где каждая черта заострена до предела, будто на смертном одре.

И хотя господин Скьяри мне улыбался, не было ни тепла, ни притворства в его улыбке. Всего-навсего изогнулись губы. Лицо ни о чём не говорило. Оно было мертво.

– Синьор, я счастлив видеть вас в добром здравии после вчерашнего боя, – заговорил Скьяри.

Голос его тоже был лишён тепла.

– Не сомневаюсь, что Небо вас защитило. Даровало вам победу. Я же спешил к вам на помощь, как мог, но, на свою беду, столкнулся с одним негодяем…

Скьяри ненадолго замолчал.

– Когда подоспел к вам, уже не нашёл ни вас, ни чёрта близ Реденторе.

– Благодарю, – еле ответил я, – ваше беспокойство было напрасным. Как вы видите, я жив на следующий день после боя. Если бы умер – волноваться было бы поздно.

Чезаре не выдержал, усмехнулся, прикрыв рот рукой. Честно говоря, я ожидал, что Скьяри, по крайней мере, смутится. Но нет! Прямо и гордо, будто пришёл взыскивать долг, он уставился на меня.

– Я здесь не только ради вас, юноша, – произнёс Скьяри, плохо сдерживая раздражение, – есть ещё одно дело, оно касательно вашей чести… Но сперва ответьте, получили вы нынче письмо от госпожи моей?

Мы переглянулись с Чезаре. И вот как я мог сказать при хозяине, что письмо в его доме исчезло?

– Только что, – хмуро ответил я, – даже не успел прочесть. Но я не понимаю, что нужно от меня вашей даме. Мы ведь даже не знакомы.

– Не понимаете, синьор Фортеска?! – протянул господин Скьяри, и его губы вновь изогнулись в улыбке. – Жаль, жаль, а ведь это касается вашей чести… Помните ли вы, что самозванец взял у благородной женщины шпагу, которой нет цены…

– Припоминаю, – согласился я, убирая прядь со лба. – Каким же образом чести моей касается то, чего я не совершал?

– Он поклялся именем вашим её вернуть, – почти пропел Скьяри, заложив руки за спину, – и теперь, когда вы одолели самозванца, имя это свободно, но ещё не очищено. Готовы ли вы возвратить синьоре Грации её шпагу? Она у вас?

Я так и обмер. Мало того, что речь идёт о шпаге сестры; ещё и со мной говорят так, будто я обчистил прохожего на большой дороге.

– Это возмутительно, синьор, – рассердился Чезаре, – как можно взыскивать с человека за чужой грех?! И потом, дворянин – не мародёр, чтобы грабить побеждённых.

– У меня нет этой шпаги, – с трудом произнёс я. – И клятвы своим именем я не давал.

– Так что же, синьор…

Впервые в голосе Скьяри зазвучало что-то похожее на радость.

– Выходит, имя ваше продолжит жить отдельно от вас? Как Тень или призрак. Шпага, которой у вас нет, слово, которое не вы дали… А как без имени понять, что вы – это вы?

Господин Скьяри хрустнул пальцами и как-то сгорбился. В его равнодушных глазах промелькнул жадный блеск.

– Ну что? И недорого-то просишь за честь человека. Всего-то кусок закалённой стали! Довольно просто отдать его мне, а уж своей госпоже я передам…

– Говорят же вам! – не выдержал я. – Нет у меня этой шпаги. Считаете меня вором, будем биться, и…

– Мальчишка, – хмыкнул Скьяри, – сначала признайте, что ваше имя вам больше не принадлежит. За что вы драться-то будете? За честь ничего?

– А вы, господин Скьяри? Или вы думаете, что имя без чести стоит защиты!

Это была Клариче. Мы с Чезаре замерли перед ней. Мой друг учтиво поклонился. Я покраснел и посмотрел на сестру с молчаливым укором. Наверняка она слышала, как треклятый Скьяри отчитал меня, словно школяра!

«О-о-о, уходи отсюда, – взмолился я, – к чему тебе это? Не для твоих ушей».

Но самая страшная перемена произошла с господином Скьяри. Впервые на его бледном неживом лице проступил страх, такой явный и бесстыдный, что невозможно было обмануться. Клариче двинулась на него, и он отступил. Словно привидение увидал.

– Вы требуете шпагу, которую не вам доверили, которую не вы одолели в честном бою…

Голос Клариче звенел среди всеобщего молчания. Но не гневом и не страстью… Иное чувство, много сильнее и того и другого, пылало у неё внутри. Я не видел такого раньше. Не каждый день пламя нашей собственной души обретает голос. Это оно говорило в Клариче, так громко и надрывно, что было бы смертным грехом притвориться, будто ничего не слышишь.

И странно было видеть рядом два столь несхожих лица: юное, нежное моей сестры и опалённое, неживое господина Скьяри (бледность его теперь напоминала о пепле в давно прогоревшем костре).

– Чести вы жаждете? Зачем, господин Скьяри? Вы не пощадите её ни в ком! Так или нет?!

– Вы кто такая? – пролепетал Скьяри, запинаясь. – Ваше лицо… Почему вы смеете так со мной говорить? Я… я уважаемый человек!

– Это моя сестра, Клариче, – вмешался я, встав рядом с ней, – вы до сих пор были грубы, а теперь стоите перед дамой. Не забывайтесь, Скьяри.

– Вам знакомо моё лицо?! – улыбнулась с торжеством Клариче. Глаза её вспыхнули тем самым огнём, что в своё время поразил чернокнижника. – Вы его узнаёте? Немудрено. Схожи меж собой люди, рождённые под одной звездой. Вы же умеете считать и до восемнадцати, и до семидесяти. До любого числа, кроме своего. Так сосчитайте до двух. Ну же!

Я жду!

Скьяри уже не помнил себя. Вместо ответа он схватился за эфес, но мы с другом оказались быстрей. И я, и Чезаре выхватили шпаги. Клариче не дрогнула, осталась стоять.

– Это возмутительно! – заорал хозяин. – В моем доме угрожать гостям? Да ещё даме! Вон! За порог! И немедленно готовьтесь к бою!

– Нет, сперва со мной! – прорычал я.

Клариче молчала. Глядя на трясущуюся тварь, которая чудом сбросила ношу жизни людской, сестра не испытывала уже ни гнева, ни отвращения. Будь у неё шпага, рука бы не поднялась.

Только бесконечная печаль овладела её сердцем. Да, это существо – человек, но рядом с ним никто уже человеком себя не назовёт. Свобода от унижения не лечит. Каким-то образом он всё-таки победил свою Тень, пусть и оружием подлости.

Скьяри вовсю причитал:

– Почему вы позволяете так говорить? Девчонке?! Выходит, она смеялась надо мной? Она! Двуличная! Хитрая! Или я не дворянин? Или не могу мстить за обиду!

– Ещё одно слово, – заявил я, – и мы кликнем слуг и свяжем вас, как обычного буяна…

– А-а-а, чертовка! – завопил господин Скьяри. В мгновение ока он очутился у самой двери и выхватил шпагу.

– Хоть ты и женщина, а тебе это с рук не сойдёт! Украсть у меня Тень! Ну а как один старик пойдёт в расход за другого? За лакея – граф!

– Не смей! – закричала Клариче.

Я и мой друг бросились к Лодовико Скьяри, но было поздно. Трус распахнул дверь и помчался от нас, как заяц по улице, с прытью нечеловеческой. Чезаре побежал за ним, я хотел сделать то же, но услыхал голос Клариче.

– Стой!

Вид у моей сестры был такой, будто она сейчас упадёт.

– Не надо гнаться за ним, – произнесла она, меня обнимая, – не теряй времени, поспеши к делла Фрари! Там остановился нынче у полковника Басьенде наш отец!

– Скьяри знает?! – воскликнул я.

Сестра кивнула. Сомнений не оставалось. Не помню, как выскочил из дома и, добежав до пристани, кликнул гребца. Там же я встретил Чезаре, встревоженного и злого.

– Исчез, нечисть! – проворчал он. – Бес, что ли, в него вселился? Не пойму!

Сестра тем временем кинулась наверх.

– Дзани! – крикнула она, рывком распахивая дверь в свои покои, – Дза…

Крик застыл у неё на губах. Комната была безмолвна и печальна. И абсолютно пуста. Чернила давно стекли на ковёр, и в осквернённом разводами зеркале отражался город, умытый золотым предзакатным светом. А на столе лежал распечатанный конверт.

– Что я натворила? – пролепетала Клариче.

Вот оно, письмо от синьоры Грации! Её печать с изображением горящего факела была вскрыта. Само же письмо так и осталось лежать на столе.

Клариче принялась читать. Всё, как и говорил Скьяри: синьора Грация писала истинному синьору Фортеска, просила вернуть похищенную шпагу, лестью и правдой уговаривала посетить её скромный дом, дабы оградить честь юноши от всяких покушений.

«Нынче же вечером, – писала она, – вас будет ждать моя лодка у Марии Избавительницы. Приходите на закате. Жду!»

Клариче содрогнулась от омерзения. Взгляд её ненароком упал на зеркало. На обратной стороне письма было написано что-то ещё, какие-то каракули. Клариче перевернула лист и залилась слезами. Буквы перемежались с крупными кляксами. Но нетрудно было понять: речь идёт о пламени, из которого все мы вышли, и в каждой строчке повторялось кроткое «прости». А в самом конце неразборчиво и бегло, так, будто писало дитя, было нацарапано:

«Мне нЕт места рЯдОм с ТаБой».