В тот вечер ни Дзани, ни мы с сестрой больше не видели господина Скьяри. Увы, я преследовал мнимого чёрта, не ведая, что привёл за собой настоящего.

Всё, что я видел перед собой, – это полыхающий десятками искр плащ Вельзевулова пажа. И больше ни о чём не мог думать.

В конце концов я настиг самозванца и навязал ему бой. Наглец испуганно вскрикнул: «Стой!» Но было поздно.

Как, должно быть, в тот миг моя сестра кляла самоё себя за то, что неотвратимая шпага осталась при ней! Клариче хотела отдать её Дзани, но тот отказался наотрез. Да, да, несмотря на то, что пламя жизни коснулось его рук, он всё ещё не считал, что такое оружие ему пристало. Хотя позже, познакомившись с кавалером Домино, я понял, что дело было не в этом.

Случись мне забыться или Скьяри его одолеть, Дзани был бы спокоен за Клариче. Но, конечно, ни в жизнь он в таком не признался бы.

А Клариче надеялась, что чудесную шпагу не придётся пустить в ход.

Но тут мой клинок встретился с тем, закалённым не от земного пламени. Сестра не успела даже скинуть маску. Сталь запела пронзительно и страшно, и Вельзевулов паж начал теснить меня так, что я подивился: откуда такая бодрая львиная ярость взялась у того, кто пытался сбежать?

Такова была эта шпага, на каждый удар отвечавшая ударом ещё сильней. Но клянусь вам, я и подумать не мог, что оружие зачаровано!

– Славно же ты бьёшься за чужое имя! – вскрикнул я, с трудом отбивая выпад. – Жаль, своему ты изменник!

– Изменник?! Я! – воскликнул самозванец, и шпага его вспыхнула, будто от гнева. – А ты не изменил, синьор? Оставив имя своё в пыли, а отца – в слезах. Или мало мертвецов на свете, чтобы ещё плакать о живых?

Я застыл как вкопанный и едва не пропустил удар.

– Да брось ты шпагу, дурак! – со слезами в голосе взвыл незнакомец. И я уверился, что передо мной не чёрт, а какой-то мальчишка, ещё не бривший усов. – За что тебе биться! За свою гордыню, за честь, которую ты растратил?

Гнев охватил меня; дурно было то, что самозванец, зная о моей беде так много, не преминул этим воспользоваться. Но ещё хуже оказалось горькое чувство стыда. Ухарь в цветастом плаще сказал мне правду, а я набросился на него.

– Кто б ты ни был, – разозлился я, – бес или человек, я не дам тебе потешаться надо мной! Мой грех только мой! Я заплатил за него. Довольно!

– Как же? – удивился незнакомец, отражая мои удары один за другим, так, словно ему это ничего стоит. – Самого себя не оплачешь! Брось шпагу!

– Не брошу! Уж лучше мёртвый сын, чем блудный, – не выдержал я. – Мертвец отца не осрамит!

Шпага незнакомца вспыхнула в полумраке так, что глазам стало больно.

– Гордыня, Алонзо! – прокричал самозванец. – Такой сын хуже беса.

И я уже не мог сдержать его натиск. Удар за ударом я отступал. А чёрт всё умолял меня остановиться.

– Дурак! – плакал он под маской. – Брось шпагу! За имя, что ли, умирать, пока живой отец как свеча ещё не истаял? Всего дороже ему тот, кто дальше.

Господи! Уж не снится ли мне это? Неужели и впрямь я стою супротив своей совести, ибо какой ещё чёрт будет упрашивать человека одуматься?

Да разве я не хотел вернуться домой? Сколько раз я вспоминал о родной Тоскане, об отце. Думал, что больше его не увижу, глядя на то, как волны накатывают на корабль. Ужели нынче дрогну?

Но почему же тогда чёрт плачет надо мной?

– Я ни в чём тебя не виню. Каким бы ты ни был, каким бы ни пришёл! Довольно! Брось шпагу. Пойдём домой. Брат.

Этот голос! Нет, пусть даже дьявол им позовёт, всё отдашь. Море пощадило меня. А сердце предало. Вот как мне биться против него?

Я выронил шпагу. И остриё чудесного клинка остановилось у моего плеча. А я не мог поднять взгляда на единственного беса, который мог обставить меня в любой игре.

– Чертовка!

Самозванец, заливаясь слезами, бросился мне на шею. Маска полетела прочь. Сестра целовала и целовала меня, точно король своего рыцаря, в обе щёки. Смеялась, ещё не успев всласть наплакаться.

– Ты победил, синьор! Нельзя обуздать эту шпагу, пока не проиграешь ей! Ты освободил меня!

А я не знал, что и думать. Но чему я, право, удивляюсь? Сестра всегда была такой: вроде озорной бесёнок, а случись беда – вспыхнет, как серафим.

И вот мы захлебнулись словами. Перебивали друг друга, путались, переспрашивая снова и снова. Только и звенели по всей улице вопросы, каждый, как полновесный дукат.

– Где ты был?

– А ты?

А потом и вовсе слилась наша речь в одну скороговорку:

– Я, ваша честь,

Целый месяц здесь!

– Век минул, а не полгода.

В море!

– Вольному – свобода!

Вести нет, а совесть есть?

– Ты всегда был такой, Алонзо! – грустно сказала Клариче, наругавшись и наплакавшись вволю. – Тебе всегда был тесен и дом и сад, тебя влекло то, чего нельзя объять или увидеть. Помнишь, какие игры ты придумывал? О разбойниках и пещерах, о кладах и странах, которых нет на земле! А какую игру ты нынче сочинил для меня: девушка в мужском платье ищет брата в Светлейшей! И сам не поверишь, когда узнаешь до конца собственную пьесу. Папа вечно ворчал, что ты в облаках витаешь, под ноги не глядишь, но знаешь, брат…

Огромные глаза Клариче засияли той улыбкой, ради которой не жаль всех на свете корон.

– Как он хвалился перед другими синьорами, когда тебя не было рядом. «Только свиньи не видят ничего, кроме корыта, а сын мой видит и дальше и выше, чем отпущено мне».

– Это правда? – прошептал я.

Клариче кивнула:

– Отец тоже в Венеции, чтобы найти тебя, Алонзо. Жив ты или мёртв! – с трудом сказала сестра. – Он не мог ждать тебя дольше!

Теперь уже я залился слезами.

Господи, в самом деле, если бы отец мог увидать сына в море, среди света и волн, разве не порадовался бы он за меня? И не пришлось бы ему так угасать.

Я и не видел, как сестра, обняв меня, улыбнулась тому, кто стоял в тени дома. Терпеливо ожидая, когда посмотрят и на него, Дзани не решался подойти.

А маска с длинным клювом лежала на мостовой рядом с моей шпагой. И две чёрные тени – моя и моей сестры – слились в одну. Но что такое Тень без человека?

Клариче выпустила меня из объятий, но я взял её за руку.

– Как давно, говоришь, ты приехала в Венецию?

– Почти месяц, – ответила она, на меня не глядя.

– Как только отец тебя отпустил?

– Я сказала ему, что отправлюсь в Ассизи.

– Богомолка!

– Ещё бы! – хмыкнула Клариче. – От иных и весточки не вымолишь!

– Хочешь сказать, никто во всей Венеции не знает, что Клариче Фортеска приехала к брату? – улыбнулся я сквозь слёзы.

– Чёрт знает, – бросила Клариче, порываясь уйти.

– Так я это исправлю! – засмеялся я, преграждая ей дорогу. – Только подумай, Клариче: у моего друга тоже есть сестра. У него найдётся для тебя платье получше, нежели мужские обноски. А там и объявим, что Клариче Фортеска нынче в Светлейшей. Иначе, боюсь, отец убьёт меня за то, что о тебе не забочусь. Суди сама, зараз к нему явятся сразу два Алонзо!

– Ну хорошо, – уступила она, пожалуй, даже слишком поспешно, – только отпусти меня, Алонзо, у меня есть очень важное дело.

– Какое же? – удивился я, выпуская руку сестры.

Клариче подняла с мостовой упавшую маску.

– Жди здесь! – крикнула она на бегу и обернулась. – Скоро вернусь!

А затем скрылась в темноте.