Так в этой истории появился я, Алонзо, потерянный и найденный.

Сказать по правде, Дзани ошибся, думая, будто господин Скьяри не знает, что Алонзо Фортеска жив. Увы, мне тоже довелось повстречать этого негодяя, хотя, сам того не ведая, Лодовико Скьяри привёл меня к добру. Но обо всём по порядку.

Я вернулся в тот самый день, когда моя сестра под кровом вдовы лежала в беспамятстве и забвении.

На рассвете наш корабль причалил, и я сошёл по сходням на берег острова Лидо. Сошёл совсем иным человеком, чем прибыл в Венецию. Уехал мальчик, вернулся мореход, крещённый в солёной купели. Побывавший в порту Триполи и жарком Марокко, на жуткий рёв пиратов отвечавший гортанным воем: «С нами Мария!» Умеющий выстоять против бури и ветра. Даже внешне я изменился. Загорел и окреп, а в ухе у меня блестела полумесяцем золотая серьга.

«И теперь-то, – думал я, – мне будет не стыдно стоять перед гробницами предков – полководцев и рыцарей!»

Простите меня, я на самом деле не понимал, что по-прежнему остаюсь мальчишкой, который более занят собой, чем другими.

Когда я покинул дом и отправился в город, родной для нашей матери, то представлял себя ни больше ни меньше странствующим рыцарем. Томик Петрарки за пазухой, звёздное небо над головой и верное перо да записная книжка. А ещё дорога среди долин и рощ с каждым новым шагом обещала какое-нибудь необыкновенное диво, чудесную встречу или счастье. Я крепко помнил наставления отца: быть милостивым к малым (ибо и малая соломинка может избавить от гибели) и нигде не забывать родного дома. Ни в лесной глуши, ни среди палат. И до поры я следовал этим советам; улыбка не сходила с моего лица, и всякому спутнику, посланному мне Богом, я без раздумий обещал дружбу.

Наверное, это меня и подвело. Когда я прибыл в Светлейшую, очень быстро оказалось, что доброе имя нашего рода ничего не значит, над воспитанием смеются, как над сущей нелепицей, а ни о каком праве и слышать не хотят, пока мошна не заговорит. О доме же, что остался от матушкиных родичей, я не смог даже правды узнать. Одни говорили, что сей дворец давно отошёл городу, другие – что дальняя родня наша уже его прибрала к рукам, третьи и вовсе рассказывали небылицы: будто нечистая сила поселилась в том выморочном доме и каждую ночь справляет балы.

Разные люди предлагали помощь, но на деле только опустошали и без того невеликий мой кошель. Скверно обернулись для меня даже добрые советы. В итоге я лишился всего, но справедливости не добился. Что же? Явиться домой, как блудный сын, в дорожной пыли, опустив голову…

Невозможно! Это такой срам, что даже смерть казалась мне желанней и слаще.

Отдав хозяину гостиницы последний солид, я поклялся себе, что отцу не придётся стыдиться, что бы ни было со мною. Тогда же принесли письмо от незнакомой синьоры, но я даже не открыл его: настолько осточертела обманчивая любезность. И сам я был себе в тягость. Посули мне золотую гору в тот миг – и то не вернулся бы к жизни.

И вот я предложил свою шпагу капитану брига «Стерегущий», как простой солдат, и был принят на службу. Нам предстояло охранять торговый караван из трёх судов. Пока мы заходили в родные гавани, я успевал отправлять весточки отцу и Клариче. Но потом… Потом всё.

Боюсь, когда началось «настоящее» плавание, я стал думать о доме всё реже и реже. Я не ищу оправданий. Море захватило меня целиком. Такое чувство, что я вернулся на родину, где давно не бывал. Она ожидала меня всю жизнь и не отпустит больше. О, какая женщина на земле может сравниться с такой красотой?

Море, сверкающее днём, а ночью – беспокойное, шепчущее, полное сокровенной жизни. Как я жил без него? Я не знаю.

Говорят, богиня красоты вышла из вод солёных и бурных. Наверное, это так. Там, в море, пришли ко мне новые стихи, обжигающие, как пламя, честные, словно соль. Там я узнал, что значит стоять накрепко, когда уже десять раз мог бы рухнуть навзничь.

И как же мне льстило моё воображение! «Граф Алонзо Фортеска, морской лев, защитник Адрии». Я вернусь, и отец скажет: «Вот мой сын!»

Да, так всё и будет. И вот я вернулся. Вошёл, как был, в скромную кофейню, в сверкающем нагруднике, с тяжёлой саблей у бедра, радуясь обращённым ко мне лицам и родному говору. И сам напевал:

– Эй, христиане! – весело крикнул я. – Не найдётся ли несолёной воды для синьора Фортеска?

При этих словах хозяйка, косая Роза, выронила кувшин, а её гости принялись охать и креститься:

– Фортеска?! Он?

– Не может быть!

– Живой! Мария Пресвятая!

А я стоял, смущённый и сбитый с толку таким радушным приёмом. Этого ли я ожидал? А от меня открещиваются будто от чёрта!

Я и не знал, чем обязан такой славе, а меж тем народ потихоньку начал обступать меня со всех сторон, и перешёпот сицилийцев, генуэзцев и лихих неаполитанских моряков слился для меня в одну скороговорку.

Я кинулся на помощь пошатнувшейся хозяйке.

Прошло немало времени, прежде чем уговорами, увещеваниями и посулами я вынудил косую Розу поведать: почему же так взволновало всех моё имя. Так я узнал историю о самозванце, что вызвал на бой человека в птичьей маске.

Признаюсь, меня охватил ужас. Ужели я столько трудился лишь для того, чтобы, пока меня не было, наглый выскочка творил от моего имени все, что хочет? Я не охоч до чужих подвигов: за то, чего не совершал, ни чести, ни осуждения не может быть. Ведь есть у меня и собственные радости, честные и славные дела, которые сам отец похвалил бы!

Нет, какая подлость! Наглый ухарь под моим именем ввязывается в драки, подкупает дружбой слабых телом и духом, а сильным бросает вызов на каждом углу! Такая слава горше позора!

«Ах, провались, самозваный Фортеска! Коли так дёшево тебе мужество, то на что тебе чужое имя?»

Усадив плачущую хозяйку на стул, я попросил её открыть мне хотя бы имя человека, которого обманщик вызвал на бой. Косая Роза причитала, что больше ни о каких Фортеска не желает слышать, ибо их развелось в Венеции столько, что они скоро начнут драться между собой. Но в конце концов рассказала, что человек в маске назвался Лодовико Скьяри.

Страшные мысли овладели мною: что, если по вине лжеца я нанёс, сам того не ведая, оскорбление человеку, которого не знаю? Он ведь не сделал мне ничего худого? Или хуже того: что, если я стал убийцей? Если честное наше имя будет запятнано невинной кровью, отец не переживёт…

С того самого часа я уже не помнил себя. Не мог ни о чём думать. Я закричал:

– Полную горсть цехинов тому, кто укажет мне, где искать господина Скьяри!

Это была треть моего жалованья! Но поймите, в тот час я готов был отдать всё своё наследство вместе с именем, лишь бы убедиться, что самозванец не повесил на меня бремя худшего греха!

Я обошёл всех гребцов, что ещё не успели отплыть на заработки или чинили свои лодки на берегу. И мне улыбнулась удача. Один из них сказал:

– Обратитесь к Джакопо, синьор. Он давно мечтает утопить известную особу. Вон он идёт…

Джакопо и впрямь вызвался мне помочь, но, увидав мою радость, только покачал головой, а на цехины посмотрел как-то странно:

– Он столько не стоит, – вздохнул Джакопо, – впрочем, каждый мерит по себе. На что вам это, синьор? Это худой человек… Ах, как знаете!

Но я не обратил внимания на ворчание гребца. Так стыд, страх и надежда всю дорогу боролись в моей душе.

Я даже не заметил, как лодка ударилась о причал. Джакопо взял только один цехин, от всего остального отказался, а монету попробовал на зуб.

Убедившись, что всё в порядке, гребец вздохнул:

– Берегись, сынок, не всякий золотом за золото заплатит!

– Благодарю, синьор! – ничего не расслышав, ответил я, прыгнул на причал и быстрым шагом направился к чужому крыльцу. По правде сказать, я и не знал, как после всего, что было, представлюсь незнакомому дворянину. Вполне возможно, что меня прогонят от дверей, но выбора не было; если худшая участь минует, только господин Скьяри может помочь мне выйти на след самозванца.

Вот почему без всяких обиняков, называя своё имя и призывая Господа и святых в свидетельство моей правды, я вступил в препирательство с ливрейным лакеем Лодовико Скьяри.

Отворив дверь, бедный слуга наотрез отказался пускать меня в дом и будить хозяина. Конечно, худо стоять между двух господ, но ведь и мне было нельзя отступить:

– Как это спит? – грохотал я, а про себя радовался, что свободен от крови. – Разве солнце не высоко? И потом: дело чести не разбирает ни дня, ни ночи!

Смутно я различил, что в доме началось какое-то беспокойное движение. Слуга совсем скис при виде молодого воина, готового целый ад поднять на бой. Но, в сущности, я лишь негодовал на бремя, навязанное мне.

Сложно сказать, что творилось в душе человека, отринувшего неразменное своё. Даже его мысли так непроницаемо темны для нас, что и Тень по сравнению с ними светла, как белая голубка. Но каково же было услыхать Лодовико Скьяри, что граф Алонзо Фортеска, несомненно погибший от ядовитого клинка, стоит на пороге и криком сотрясает весь дом:

«Солнце высоко! Дело чести времени не разбирает!»

Честно говоря, когда мне рассказали всю правду об этом человеке, я подивился: как ему хватило выдержки не прыгнуть в окно.

Вот ведь! Губишь, губишь храбрецов и отравой, и ложью, и завистью, а они всё равно множатся. Ну как же так!

Наконец я не выдержал. Увидав в глубине дома неясное мерцание серебряного шитья, я оттолкнул лакея и ворвался внутрь. Был я притом не лучше любого разбойника. Потому ничуть не удивился, когда побледневший от ужаса человек в дорогом камзоле поверх ночной рубашки с криком отшатнулся от меня.

Я стоял в полосе солнечного света, и длинная тень Алонзо Фортеска упала на человека, который тени не имел.

– Господин Скьяри! – воскликнул я и, к изумлению подлеца, снял шляпу и склонился перед ним в низком поклоне.

Я заговорил в сильном волнении, даже не успев перевести дух:

– Любезный синьор, я прошу прощения за то, что ворвался к вам. Но дело моё исключительное и касается нас обоих. Ибо я – подлинный граф Алонзо Фортеска! Скажите, правы ли лукавые слухи о том, что некий мерзавец, прикрываясь именем моим, оскорбил вас и вызвал на бой? Я только нынче утром прибыл в Венецию, синьор, и не мог оскорбить вас ни словом, ни делом! Но если я нынче нарушил всякое приличие, то готов дать вам ответ, какой вы хотите и где пожелаете!

Клянусь, мне было стыдно даже поднять взгляд на хозяина. Я ожидал со страхом, что вот-вот услышу о новых каверзах моего двойника. Но что поделать? Подлинному синьору приходится и за чужой грех мучиться совестью.

Но Скьяри не потребовал меня к ответу. Он далеко не сразу обрёл дар речи, и, возможно, только моя согнутая в поклоне спина убедила его распечатать уста.

– Что же это? – выдохнул хозяин, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, и отступил ещё на шаг. – Один человек не может раздвоиться!

При этих словах я в отчаянии заглянул в лицо господина Скьяри, оно было бледным, как непропеченный хлеб.

– Так значит, всё правда! – прошептал я в полнейшем унынии. – Всё-таки кто-то похитил моё имя.

Господин Скьяри пристально посмотрел на меня, его бледность несколько отступила.

– Два человека и так похожи! – пролепетал он, изобразив подобие улыбки. – Вот это да! Чудеса, да и только! Встаньте, синьор, я ни в чём вас не виню и, боже упаси, не требую ответа.

Я тяжело поднялся, всё ещё сам не свой.

– Знайте же! – прошипел господин Скьяри, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. – И сам я негодую не меньше вашего, ибо подлого самозванца ввёл поневоле в благородный дом. Это надо же: достойного человека перепутать с бесом в людском обличье…

Так я впервые услыхал странную и страшную сказку о нечистом духе, принимающем облик синьора. Правда, в изложении Скьяри выходило, что чёрт сперва вредил ему, затем по какой-то причине обернулся Алонзо Фортеска. И так достиг немалой славы, объявив, что одолел самого себя. А кроме того, нисколько не стыдясь, хозяин Тени поведал мне обо всех обидах, истинных и мнимых, нанесённых ему самозванцем. Я был сам растерян и сбит с толку таким потоком жалоб. Признаюсь, что я не распознал в них тогда лютой злобы и зависти старика ко всему молодому и сильному. Я бы очень хотел ему посочувствовать, но… Возможно, я наивен, но всё-таки не глуп.

Наслушавшись галиматьи и видя, как без всякого стеснения господин Скьяри пугается историй, над которыми мы с сестрой хохотали в детстве, я усомнился.

Во-первых, я ещё не забыл, чему меня учили: и человеку бывает себя не одолеть, так где же чёрту сдюжить? А во-вторых…

– Нет, господин Скьяри, – твёрдо возразил я, – судя по вашим словам, этому дьяволу нужно и пить и есть. Судите сами, вы ввели его в общество, а он считает солиды! Как-то несолидно, вы не находите? Ему нужен кров и отдых, и вот ваша знакомая присылает ему в гостиницу письмо. Простите, но тут что-то нечисто! Это явно человек. А вы не помните, как называется та гостиница?

Господин Скьяри едва не захлебнулся от злости:

– Да разве я помню, синьор? Я говорил синьоре Грации: не пристало знатной даме писать бедному юноше, что поселился у Святого Варнавы, среди обломков дворян. То ли «Золотой осёл», то ли «баран» – не помню! А кончилось тем, что проходимец обчистил честную женщину, присвоив себе драгоценную шпагу! Ах, грехи!

Чтобы не дожидаться новых причитаний, я поспешил откланяться:

– Благодарю вас, благородный синьор! Я непременно накажу подлого обманщика…

Я поклонился как можно ниже, желая скрыть невежливую улыбку.

– Вы и сами увидите, за все грехи в ответе люди. Нечего бояться горшего зла.

Я сказал это совершенно искренне, ибо нисколько не сомневался в том, что собираюсь сделать.

Я повернулся к двери, но господин Скьяри окликнул меня голосом совсем слабым и каким-то бесцветным:

– Постойте…

Я обернулся и поразился тому, как согнулся и съёжился с виду молодой и крепкий человек.

– Вы же не знаете, – прошелестел он. – Всё может случиться, вдруг на бой явится не человек, а кто-то, эм… иной…

Жадный блеск появился вдруг в равнодушных глазах господина Скьяри:

– Хех, бывает, и чёрту хочется сразиться за другого. Назначьте ему встречу. У Реденторе. На исходе дня. Завтра. Быть может, я приду, это дело и меня касается тоже.

Вопреки собственной воле, я ощутил отвращение. Не иначе как этот человек ищет отмщения своим обидам через меня. Но ведь и моё имя нуждалось в защите. Скрепя сердце я обещал.

А дальше было просто. В приходе Святого Варнавы, где сроду не водилось ничего золотого, я нашёл самую «золотую» из гостиниц Светлейшей, хоть и пришлось мне долго плутать вдоль грязных улиц.

Хозяин, сперва оробевший от моего вида, был весьма не рад услыхать фамилию Фортеска. Мол, один негодяй привёл к нему другого – сущего чёрта в дорогом плаще и при шпаге, который обобрал его, честного христианина, до нитки и был таков.

Наслушавшись за день о самозванцах и чертях всех мастей, я забылся окончательно:

– Вы что же, идиот, на кафтан смотрите, а человека от нечистого не в состоянии отличить? Или у вас одни оборотни на постое? Или вы сами трактирщик только на вид?

Милейший Бартоло покраснел как рак под хохот постояльцев и любопытных зевак, сбежавшихся на крик.

– Надо запретить ослам держать гостиницы! – возмущался я. – То-то я смотрю, у вас хоть и золотая, но конюшня!

Вскоре, впрочем, Бартоло опомнился и сам перешёл в наступление. Мол, ещё неизвестно, кто я такой, а раз уж я тоже Фортеска, то хоть один из нас должен ему заплатить.

Это была горькая правда. Тут я впервые осознал, что полгода пропадал без вести и за этот срок вполне мог даже… умереть.

И тогда я с ожесточением бросил хозяину пару полновесных золотых дукатов. (Хоть что-то теперь оправдывало название сего места!) Глаза у Бартоло засияли. Видать, ничто не могло его так убедить в чужой истинности, как золото.

Я же, всё ещё пылая от злости, начертал записку на столе.

– Никому не говорите обо мне, – хмуро предупредил я хозяина, – не смейте запугивать самозванца или выгонять его! Не трогайте его вещи. Не то он поймёт, что дело нечисто, и тогда я его вовеки не сыщу. Ясно вам?

И хотя хозяин кивал и льстил мне напропалую, я не поверил ему. А отдал записку мальчонке, с которым столкнулся в дверях.

Так, сердитый и сбитый с толку, я отправился восвояси. Хорошо, что мой сослуживец любезно предложил мне кров. Я остановился у него, но едва ли мог уснуть той ночью. И даже другу не поведал о чёрте и дуэли близ Реденторе, которая предстояла мне на следующий день. Как о таком расскажешь? Алонзо будет биться против Алонзо. Человек против тени своей…