Они замолчали. Торопливые прохожие распугивали голубей, а балаганный зазывала вовсю драл горло, скликая праздных зевак, охочих до развлечений:
Ей, христиане всякого наречья!
О чём бы ныне нам поведать вам?
Каким дано вершиться чудесам
В царице нашей, госпоже Светлейшей?
Мы вам такого нынче порасскажем…
Возможно ли двоим в одной рубашке
Ужиться без стесненья, не стеня?
Совсем нельзя. Взгляните на меня!
Я с малых лет привык, меняя шкуры,
Жизнь проживать, пуская в оборот
Движенья человеческой натуры;
Иная маска с кровью отстаёт.
Но сердце, утомлённое в огне,
Ещё не раз, не два расскажет мне
О том, что неподвластно для рассудка.
Глотать огонь и плавать будто утка —
Судьба всему способна научить.
Коль нет лица, и маски не носить.
Всё остальное быть на свете может,
Но лишь не то, что ты не создал, Боже!
Был чародей из города Падуи,
Он, исправляя уши и носы,
Людской немало выточил красы,
Красавиц не лепил же ни в какую!
А сам кокеткам, охлаждая пыл,
Значительно и важно говорил:
«Что всякому отпущено по мерке,
Один лишь раз даётся в руки нам,
Нельзя Венеру выточить из щепки,
То неподвластно даже мастерам».
Бывает, братцы, горшее проклятье:
Две маски никому носить нельзя.
Иосифа продали его братья,
Кафтан же разодрали по частям.
А сколько негодяев рвут на части
Тех, кто одеты правдою и счастьем?
Осёл учёный нам не даст солгать,
Чужая кожа крепко прирастает,
Желаннее природной во сто крат.
Ворона в театре соловьём блистает,
Павлинее перо воткнула в зад.
Нет, лучше кожу наживо содрать,
Чем сделаться таким, что не узнают
Нас ни Господь, ни собственная мать!
Эх, трусу с храбрецом в одной рубашке
Нельзя ужиться, правды не кляня!
Чтобы из вас не рвали сердце ваше,
Пора носить одежду из огня!
Клариче вздрогнула и тихо произнесла:
– Я во всём виновата сама. Если бы можно было… нет, я не жалею уже, что сразилась с вами, Дзани! Иначе мы бы не встретились. Другое печально. Я стала дурной тенью Алонзо Фортеска. Пошла за ним по пятам, и всё без толку! Кто ж поверит теперь, что брата и дворянина я ходила искать среди чёрного люда, раз нет его посреди господ? Ведь он, быть может, рухнул вниз и сам подняться не в силах. Тогда бы я помогла ему встать. Но что, если папа прав, и он улёгся навеки?
Сестра сказала это голосом ледяным и ровным. Будто и слёз не осталось вовсе.
– Клариче, – испугался Дзани не на шутку, – вы же помните, что сказал чародей? Хотите, мы пойдём к нему и спросим снова?
– Нет, – покачала она головой, – нет, довольно. Лучше перенесите меня к Святому Варнаве. Я расплачусь за ночлег с Бартоло, а затем отправлюсь к отцу и повинюсь перед ним. Больше ничего иного не остаётся.
– Расплатиться с этим мошенником? – хмыкнул кавалер Домино. – Ну допустим… А мне что прикажете делать? В сторонке постоять?!
– Именно так! – строго сказала Клариче.
– Воля ваша, – мрачно согласился Дзани, – меня всё равно не рады видеть в «Золотом тельце». Но я боюсь, что без помощи чёрта не обойтись благородному человеку. Ах, как знаете!
Кавалер Домино нехотя подал руку моей сестре, согнувшись в полупоклоне. И укрытые сенью колонн, они пропали, не замеченные людьми, коим хватало своих забот. Стоит ли беспокоиться о чужой тени?
А перед Клариче возник узкий переулок, прохладный и тихий. Развешанные на верёвках распашонки и простыни трепетали на ветру, словно птичьи крылья. Где-то плакал ребёнок, и разбойничий колокол Святого Варнавы бил к заутрене.
– Подождите меня здесь, Дзани! – велела моя сестра. – Я скоро вернусь.
С этими словами она вошла в луч ослепительного света и пропала за углом.
– Эм… синьора, синьор…
Дзани шагнул на мостовую, озарённую солнцем, и горько выругался:
– Проклятие! Синьор, ну и куда мне без вас?
Клариче не слышала. Она брела по узкой набережной, а впереди уже показался смешной барашек на вывеске гостиницы. Больше всего он походил на лимон. Обычный лимон без всякого золота. На душе у сестры стало полегче. В конце концов, не надо больше притворяться и прятаться, а увидав свою дочь, старый граф наверняка откажется от гибельного, непосильного дела.
При виде Клариче сын Бартоло, игравший на пороге, вскрикнул (от радости или страха, не поймёшь) и забежал внутрь. Ранним утром в тесном обеденном зале было пусто, одна служанка Бартоло протирала столы. Но стоило ей увидать Клариче, как женщина забыла тряпку, перекрестилась и поспешила уйти. Да что ж такое?
– Эй, позовите хозяина! – закричала Клариче.
Никто не ответил.
Она обошла весь зал и, заглянув на кухню, обнаружила юного слугу, что уснул прямо за столом. Мальчик медленно приподнялся на зов Клариче, протёр глаза и сладко зевнул:
– Ох, синьор! Где вы были! Вчера тут такое случилось… Приходил молодой господин и, говорят, страшно ругался с хозяином из-за вас. Будто бы вы – это вовсе не вы! А потом я столкнулся с ним в дверях, и грубиян сунул мне записку.
«Передай, – шипит, – негодяю, когда он вернётся!» Вам то есть.
Слуга вынул из кармана крохотную бумажку, сложенную вчетверо. Уши у него покраснели.
– Простите меня, синьор! Я-то знаю, вы – господин добрый, но плохи ваши дела. Как бы драть не начали.
Клариче приняла записку, не сказав ни слова. Она затаила дыхание, но так и не успела развернуть листок.
– Где он? – проревел во всю мощь голос хозяина. – Где этот висельник? А какая приличная наружность… Кто бы думал! Где?
Сестра смяла записку в кулаке и вышла навстречу Бартоло. На мгновение хозяин онемел, увидав перед собой юного воина с огненным взглядом. Так и замер вооружённый вертелом толстяк, точно соляной столб.
– Я здесь, синьор Бартоло! – сказала моя сестра громче и пламенней, чем сама того хотела. – Я пришёл расплатиться за кров и пищу! И проститься с вами.
Хозяин ответил не сразу. Клариче видела, как дёргается у него глаз. С большим трудом Бартоло прошипел сквозь зубы:
– Расплатиться… Вы?
И тут его прорвало. В ход пошла неистовая брань. Видать, и страх имеет свои пределы, даже у самых боязливых.
– О, вы мне за всё заплатите, чёртов синьор Фортеска, или как в-вас лучше называть? За всё: за дружбу с чертями, за ужин на двенадцать персон, за позор на мои седины!
Но чем больше бранился Бартоло, тем веселей и радостней улыбалась Клариче. Это привело хозяина в ярость.
– Вам смешно, синьор самозванец?! Ну, как вам будет весело, когда вас поставят меж двух колонн? Вы мне за всё заплатите!
– Конечно! – воскликнула Клариче. – Я за тем и пришёл! Я-то знаю, кто я, и дам за себя свою цену. Бейте во все колокола! Явился настоящий Фортеска! Второй не нужен…
Но обозлённый Бартоло уже ничего не видел и не слышал. Девичий смех, и звонкий, и мягкий, привёл его в замешательство. Наверное, хохот гиены не так испугает странника в пути, как хозяина «Золотого руна» устрашило веселье человека, не боящегося кары.
– Негодяй! – взвизгнул он. – Ты мне ответишь вчетверо за то, что меня осрамил. А иначе не выйдешь отсюда! Проходимец! Выдавать себя за дворянина… Держите вора!
Тут, как бы ни было радостно моей сестре, пришлось признать, что дело принимает худой оборот.
Бартоло сделал выпад вертелом, и притом довольно неуклюжий. Ну разве можно драться с ним, да ещё неотразимой шпагой?! Ах, бестолковый! Только почуял, что человек ему не ровня, а уж в драку полез! Да у безродного проходимца шпага ранит не хуже дворянской!
Впервые Клариче пожалела, что нет у неё именного перстня. И как вот говорить с дураком?
– Не забывайтесь! – закричала она, отступая к стене. – Бартоло! Я и сама за себя отвечу! У вас ведь сын есть, осёл вы экий…
– Я осёл? – заорал хозяин, утратив последний разум. Он едва не бросился на Клариче, но тут прямо в лицо ему прилетела тряпка, доселе мирно лежавшая на столе.
– Не надо так кричать, господин Бартоло, – произнёс ленивый спокойный голос. – У меня уже голова болит.
Голос доносился от окна.
Скинув тряпку, трактирщик обомлел и пошатнулся от страха. Над полосой утреннего света парила шпага, направленная на него. От всего невидимки только и можно было различить две тонкие кисти, походившие на белые перчатки, если бы, конечно, перчатки умели летать. Одна рука невидимого духа твёрдо сжимала эфес, а другая… другая пригрозила пальцем ошалевшему трактирщику:
– Не надо так ругаться, синьор Бартоло, я призрак лёгких денег, пришёл, куда меня позвали. Мой друг Вельзевул много о вас рассказывал…
На сей раз у хозяина «Золотого тельца» задёргались оба глаза одновременно. Он дико заорал и бросился навстречу подоспевшей жене, едва не сбив её с ног.
– О, Пречистая! – заголосила та, увидав, что вмиг, будто ниоткуда, появился в стороне от окна сухопарый старик, хохочущий во весь голос.
Дзани уставился на трактирщицу:
– Я – дух ненакормленного странника…
– Бежим скорее! – крикнула на «чёрта» Клариче и, улыбаясь вовсю, схватила его за руку.
Вслед за тем призрак лёгких денег пропал в тени, а самозваный синьор Фортеска растворился в утреннем свете на глазах Бартоло, его домочадцев и слуг. Что тут скажешь? Каковы хозяева – таковы и гости у них. Видать, не всякая ослина за говядину сойдёт.
А меж тем узенький переулок близ Святого Варнавы огласился раскатистым хохотом.
– Как видите, и от чёрта бывает польза, Клариче! – веселился кавалер Домино, набрасывая цветастый плащ, припрятанный за разбитой бочкой. – Как я его! А?
– Умница, Дзани! – надрывалась от смеха Клариче. – Славно вышло. Никто не осмелится биться с вами! Настоящий кавалер!
– Ага… – смущённо протянул Дзани, нахлобучив шляпу. Он совсем сомлел от подобной похвалы и даже не нашёл, что на неё ответить.
А Клариче просто сияла изнутри. Любовью, красотой, радостью, такой сильной, что она походила на глубокий покой.
– Что вы молчите, Дзани?! – сказала она. – Ну же, веселитесь, пойте! Только не молчите. А то я уже не могу, сердце лопнет. Мой брат…
Сестра вдруг замерла, боясь спугнуть неверное счастье. Только тут кавалер Домино увидал измятую бумажку в руке Клариче.
Она прочла записку. И теперь стояла гордо и прямо, готовая с весёлой улыбкой встретить любую напасть.
– Брат мой пропадал и нашёлся, оплакан, но жив!
Дзани онемел. На старческом лице застыла улыбка. Но ни смеяться, ни петь он не мог. А потом вздрогнул будто бы от страха, и улыбка сошла на нет.
Клариче не видела этого. Смеясь от радости, она прочитала вслух:
– «Человек ты или бес, я, подлинный Алонзо Фортеска, жду у церкви Спасителя. Если у тебя есть хоть капля чести, явись, подлый вор, отнявший моё имя! Иначе разделишь участь всех воров!»
Ты слышал, Дзани? У Реденторе! Какое совпадение! И сегодня. Ну хорошо…
– Чего же тут хорошего? – грустно сказал кавалер Домино, торопливо надевая маску. – Вы посмотрите, как он зол, Клариче! Бес, подлый вор… Нет, вы послушайте? Мы тут с ног сбились! Хотите, я выйду против него?
И совсем тихо Дзани добавил:
– Грубиян…
– А ведь можно, – задумчиво произнесла Клариче и расхохоталась так, что с бельевой верёвки вспорхнули перепуганные голуби.
– Дзани! Вы подали мне славную мысль, Дзани! Эврика!
Чтобы правду обнаружить,
То, что в руки не возьмёшь,
Нужно прямо встретить ложь,
Победив её оружие.
– Кто же сказал, что не бывает чертей, и доблестный юноша не мог одолеть нечистого у церкви Реденторе, защитив своё имя? Да будет так! А что сделано маской, пусть будет позабыто! Так было, а значит, будет снова, только… Вы не одолжите мне свой плащ, синьор Тень?
Дзани оторопел:
– Да вы, вы… Вы сумасшедшая, вот что! Как вы можете вдруг сделаться… мной?
Клариче так позабавило его замешательство, что вид у Тени стал совсем растерянным и жалким.
– А ну вас к чёрту! – рассердился он под конец. – Нельзя же не услужить даме! Только верните в целости! Ваша взяла.