И сестра потянула Дзани за собой с такой силой, что тот невольно охнул. Они бежали вдоль старинных колонн, а позади солнце медленно поднималось над морем.

То замирая на месте, то невольно обгоняя отца, Клариче всё больше ужасалась и дивилась произошедшей перемене. Нет, как такое возможно; даже в Тени больше было живого пламени, чем в старом графе!

Уже забежав под сень Святого Марка, сестра увидала, что отец идёт не поклониться Мадонне, как было у него в обычае перед ответственным делом. Нет! Граф Фортеска направлялся туда, где, покидая площадь, люди проходили через арку часовой башни. А над огромным циферблатом на самом верху два бронзовых мавра, молодой и старый, зорко следили за всем. И каждый час били в колокол.

И стоило только старому графу под ними пройти, как сестра вновь потянула за руку перепуганного кавалера Домино.

– Пойдём! Скорее!

– Клариче! Там свет! – выдохнул Дзани в ужасе, но сопротивляться не мог. И всё же им повезло, что час был ещё сонный; прохожих мало, да и те, что были, видели летящий за моей сестрой плащ с почтительного расстояния.

Ну и кому придёт в голову, что карнавальный наряд пойдёт средь бела дня гулять на Пьяцце?

Зато стоило только Тени вместе с моей сестрой нырнуть в прохладный полумрак, и Дзани упёрся, тяжело дыша, словно вол:

– С-стойте! У меня голова кружится! Это ужас, как всё бело! Ох!

Но боюсь, Клариче не могла в такой миг подумать о нём.

– Стойте… – прошептала она, а сама устремилась за отцом по узенькой мерчерии, боясь потерять его из виду.

– Клариче! – не то всхлипнул, не то прошептал кавалер Домино.

Сестра вскоре нагнала отца и, увидав пред собой его согнутую спину, замедлила бег. Теперь она шла чуть поодаль, то и дело останавливаясь, прижимаясь к закрытым дверям. Ведь стоило только обернуться старому графу, и её маскарад окончится. Родители узнают нас в любом облике и совсем не глазами.

Утро входило в свои права. Отпирались кофейни и лавки, торговцы готовились к новому дню. Навстречу стали попадаться первые прохожие. А кто-то, напротив, обгонял Клариче, спеша на Риальто, к старому рынку. Неожиданно отец свернул в переулок. Клариче последовала за ним и увидала с изумлением, что отец остановился с благоговением и страхом перед скромной беломраморной церковью, снял шляпу и низко поклонился, опираясь на трость, но не рассчитал силы.

Старый граф покачнулся, как дерево, готовое упасть. Клариче обо всём забыла и подалась вперёд. Но её опередил юноша, что беседовал с хозяином кофейни. Он помог старому графу подняться и прикрикнул на хозяина:

– Живо, дубина, принеси стул для благородного синьора! И кувшин воды!

Клариче обомлела. Тем доброхотом оказался Лодовико Скьяри! Собственной персоной. Сестра схватилась за шпагу и готова была уже закричать, но кто-то резко потянул её назад, увлекая за угол дома.

Дзани!

– Стойте! – горячо прошептал он.

– Пусти! – рассердилась Клариче и попыталась вырваться. Разумеется, и она не могла говорить громко.

– Не сейчас! – стойко возразил кавалер Домино. – Умоляю! Стойте, Клариче! Вы же обещали прислушиваться ко мне. Нет, что ли?

Ничего не поделаешь. Сестра застыла на месте, и в следующий миг лязгнула шпага, так и не освобождённая из ножен до конца. Пожалуй, даже слишком громко. Но больше Клариче не сказала ни слова. Только заглянула за угол.

Отец и господин Скьяри сидели на стульях перед кофейней, и старый граф с жадностью пил прямо из глиняного кувшина. Оба смотрели на белоснежный фасад, освещённый солнцем, и не могли видеть Клариче и её спутника.

Отец поставил наземь кувшин и заговорил. Голос у него был зычный и глубокий. Таким голосом хорошо отдавать приказы, но дело в том, что граф Гвидо Фортеска давным-давно оглох на одно ухо и потому иной раз говорил громко, сам того не желая.

– Благодарю вас, молодой синьор! В наше время трудно встретить человека столь благородного воспитания. Простите меня! Я бы не хотел досаждать никому своей немощью и жалким нытьём. Но нынче, увидав церковь, где я венчался с женой, утратил присутствие духа.

Я забыл о том, сколько времени прошло. Для меня тот день будто ожил снова. Я стоял перед алтарём с повязкой через всё лицо, и даже старенький францисканец, что нас венчал, старался не глядеть в мою сторону. Только Эмилия смотрела, не отрываясь. Церковь была пуста: ни гостей, ни зевак. Свидетелями были только мои сослуживцы и её крёстная с двумя своими сёстрами. Одна Эмилия в полумраке церкви сияла как утренняя звезда. Ведь ей говорили, что я не вернусь, каких только женихов не пророчили! Она никого не послушала. Вышла замуж за калеку, а Мадонна сохранила мне глаз. Хоть я и не ждал того.

Отец замолчал ненадолго, а потом произнёс в глубокой задумчивости:

– Никто не благословил нас хмелем и серебром на долгую и счастливую жизнь. Но так полна была наша радость, что даже Бога мы не решались просить ни о чём. Она поныне греет меня, не ведая дня и часа. Уже сколько лет.

И старый граф затянул, медленно и совсем не громко:

– Вы пишете стихи? – угодливо поинтересовался Скьяри. – Чудесно!

Моей сестре чуть дурно не стало. Неужели отец не видит, какое лицо у этого щёголя? Неподвижное, пустое, ничего не выражающее, точно у рыбы на прилавке рынка Риальто. Маска, да и только. И как же о радости, любви, стихах и детях говорить вот с этим?

– Простите, синьор, – сладко заговорил Скьяри, – не сочтите за праздное любопытство, но что привело вас на закате лет навстречу тягостным воспоминаниям?

– Не извиняйтесь, – отвечал отец, – само Небо, вероятно, послало мне вас, господин…

– Лодовико Скьяри, – ответила личина благородного юноши. На бескровном лице появилась вежливая улыбка, настолько неживая, что Клариче сделалось страшно.

Отец будто ничего не замечал.

– Граф Гвидо Фортеска к вашим услугам, синьор. Позвольте мне не кланяться, хотя рад был бы вам поклониться. В город, полный светлых воспоминаний, привело меня несчастье. Как знать, быть может, вы что-то и слышали. Я ищу своего сына, Алонзо, что приехал в Светлейшую полгода назад и пропал.

Клариче не знала, что испытал Скьяри, услыхав ненавистное имя. Гнев или страх разоблачения, ярый, безжалостный, свойственный всем убийцам? Уже нельзя было прочесть его выражения, ибо пламени, согревающего всякое сердце, почти не осталось у этого существа.

– Стойте! – прошептал перепуганный Дзани, но сам на всякий случай положил руку на эфес.

Но Лодовико Скьяри только выгнул тонкую бровь и протянул:

– Вот как? Это большое несчастье, синьор! Но ведь не бывает так, чтоб человек ушёл и… даже тени не оставил. Кто-то наверняка что-то слышал о вашем сыне…

– Это меня и беспокоит, – хмуро произнёс старый граф. – О, если бы он, как блудный сын, расточив имение, вернулся домой… Разве я не принял бы его? Человека, покинувшего свиной хлев, можно признать, но того, кто обратился в свинью, признать уже невозможно. Увы, когда-то имя благородного человека много значило. Ум, честь, воспитание – всё это не валяется на дороге, но легко может прахом пойти от глупости или ошибки.

Клариче густо залилась краской. Ей вспомнилась постыдная дуэль, подлая игра на собственную свободу и честь, и моя сестра ощутила приступ удушающей дурноты.

Отец прав более чем. И как теперь смотреть ему в глаза? Нельзя же чужим грехом оправдать собственную дурость?

– Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите, – с готовностью сказал господин Скьяри, – нынче стоит только надеть господское платье, и всякий подлый лакей лезет в кавалеры…

Гвидо Фортеска молча кивнул и сложил руки на груди.

– Хуже, когда благородный человек становится безвольным рабом прихотей и удовольствий. И я не знаю, чему верить, синьор; я не так давно в Венеции, а уж наслышан о юном Алонзо, друге гребцов и прачек, что поит чёрный люд, не зная меры, но притом без всякого рассуждения принимает любой вызов. А иные вовсе рассказывают дикие сказки о юноше, что сразился с самим чёртом у церкви Реденторе, а дьявол бежал от него. Как это понимать?

– Люди всякое говорят, – лениво заметил Скьяри и ухмыльнулся, кажется, вполне искренне. – Необязательно верить всякому слуху. Тем более такому.

– Вот и я так же думаю, синьор! – воскликнул старый граф. – Вот и я! Как же может сбыться такая небыль, чтобы юноша в один день бился с чёртом, а в другой отдавал голову в залог?

Клариче и Дзани переглянулись в крайнем недоумении. Откуда только слухи берутся? Уж не волны ли морские правду говорят, всем сомнениям и разуму вопреки? Боюсь, Дзани вспомнил тогда про лихой ужин в «Золотом руне», но было поздно.

– Но что бы там ни говорили, – проговорил наш отец, – он мой сын, и если он только жив, я его верну! Если нет – сделаю то, что должен. Слава Господу и Мадонне, моя дочь отбыла в Ассизи на богомолье! Она бы не пустила меня. И если всё обернётся худо и я буду сражён убийцей сына, быть ей новой графиней Фортеска. У великих королей не бывало таких принцесс, какова моя Любезная!

Клариче отвернулась и, задрожав, залилась слезами:

– Что я наделала? Что же?!

– Тише! – прошептал Дзани, взяв её за руку, и взмолился: – Ещё чуть-чуть потерпите, синьор. А сейчас крепитесь.

И сам заглянул за угол, продолжая слушать.

Удивительно! Но господин Скьяри на сей раз не выказал ни тени волнения или страха, хотя храбрецом его не назовёшь.

Мог ли он понимать, что перед ним великий воин, стоявший без дрожи под пушечным огнём и готовый принять всякий вызов? Похоже, что нет. Так, променяв на труху собственное своё сокровенное, господин Скьяри не мог теперь увидеть ни одного человека в подлинном свете.

– Но синьор, – произнёс красавец, подперев подбородок рукой, – простите мне мою дерзость, и, видит бог, глядя на вас, я верю, что сын ваш жив и ничем не запятнан, но… Как же вы в вашем почтённом возрасте думаете биться супротив убийцы?

– Понимаю, – грустно сказал Гвидо Фортеска, – всё правильно, юноша. Вы видите немощного старика, что не может дойти до конца переулка. Но кроме меня это больше некому сделать. От славного рода воинов остались только три ростка: юноша, девушка и горький старик. Но и мне недолго осталось, синьор. Скоро я предстану на Страшном суде и, встретив Эмилию, что скажу ей? Что не сберёг нашего сына? Так пусть же убийца заплатит сполна, хоть гибель негодяя – так себе утешение. Это бесславный конец, но я его приму. А с моей дочери начнётся новая жизнь и новая поросль, сильней и прекрасней прежней. Я убеждён в этом.

Старый граф будто расправил плечи, выпрямился на стуле и поднялся, опираясь на трость.

– Вы простите меня, благородный синьор? Вам незачем было слушать стариковское нытьё и жалобы на жизнь. Я не хотел отяготить вас, но из воспитания вы промолчали. Я признателен вам.

С этими словами наш отец поклонился мерзавцу, не так ловко, как хотел бы, но почтительно и с достоинством.

– Синьор, – с холодной учтивостью вымолвил Скьяри, отвечая поклоном на поклон, – я хотел бы помочь вам; если мне что-то станет известно, я вам немедленно сообщу. Скажите, где вы остановились?

– Близ Марии Преславной, у монастыря братьев-миноритов, у своего старого друга Басьенде. Благодарю вас, синьор, я поставлю свечку за вас в церкви Дзаниполо. Прощайте, благородный юноша.

С этими словами старый граф медленно направился к церкви, где проходило его венчание в ту пору, когда жизнь, только начинаясь, каждому обещает счастье.

– Папа! – охнула Клариче и едва не выскочила из укрытия перед собственным убийцей, но Дзани её упредил.

Все провалилось в темноту, и заплаканная Клариче ощутила спиной мраморный холод. Она снова стояла в тени колонны, а клювастая маска смотрела ей прямо в лицо. Кавалер Домино крепко держал её за плечи.

А моя сестра не могла уже ни браниться, ни плакать. Только повторяла: «Пусти!» Но с каждым «пусти» голос её слабел. Время уходило. А Клариче под сенью дворца преславных Дожей держала Тень. Мимо брели нотариусы и судьи, торговцы и слуги. Утренняя суета захватила город.

– Я буду биться с вами! – прошептала она. – Зачем вы это сделали, как вы могли… как?

– Я знаю, где монастырь миноритов, – шептал Дзани, – я обязательно проведаю вашего отца. С ним ничего не будет. Но вы… Поймите, Скьяри не знает, что вы живы! Пока не знает… А если поймёт?

– И что?! – с вызовом спросила Клариче, отталкивая кавалера.

– На всё пойдёт! – сказал он таким голосом, какого моя сестра не слышала прежде. Клариче замерла:

– Я убью Лодовико Скьяри…

Она не договорила. До чего же мерзкое чувство, будто ледяные когти впиваются в горло!

– Вы думаете, он жив?

Дзани отвёл взгляд, и длинный клюв птичьей маски опустился на грудь.

– Да, – вздохнул кавалер Домино, – у меня дурное предчувствие, Клариче. Только недавно мой господин пожелал носить тень храбреца Алонзо, но так и не получил её. Конечно, куда ему? Он и со мной-то не справится больше, мало в нём жизни и огня. Но Скьяри уже не понимает. Захотел, и всё. Пусть будет славная тень от чужого пламени. Подумаешь, не по плечу.