В бедной каморке вдовы было тепло от света и свежо от выстиранного добела полотна. Простыни раздувались как паруса, рубашки плясали знамёнами на ветру.

Но прекраснее всего (о, в этом нет сомнений!) была ожившая Клариче. И по-другому не скажешь! Ибо крайний испуг Мариам сменился изумлением. Худая девочка в рубахе не по росту, бредившая в горячечном сне, стояла перед ней, сияя неподдельной радостью.

– У меня уже есть молочная сестра, а ныне вы мне вторая мать, синьора! – приветствовала её Клариче очень серьёзно.

И поклонилась растерянной вдове.

В том не было никакой светской учтивости. Просто оказавшись в этом приюте, где пахло молоком, покоем и чистотой, сестра с огромным облегчением ощутила себя среди людей. Подлинных, от жён рождённых, знающих телесное тепло и вдохновение, способных делить радость и горе на двоих.

Мариам была прачкой, и руки её, не по-женски сильные, покрытые узелками тугих вен, напомнили моей сестре руки кормилицы. А лицо было юным. Мариам оказалась ненамного старше Клариче.

И вот, пока над жаровней пеклись лепёшки, моя сестра не переставала говорить и петь. А вдова не могла надивиться: сколько жизни в этой девчонке! Только недавно она угасала беспомощно и тихо, а ныне уже смеётся над собой, мол, сколько суеты из-за несчастной царапины!

– Ах, сколько же я гостила у вас, синьора! – сокрушалась Клариче. – И всё во сне… Вовек не сыскать мне хозяйки благороднее вас! Вот я несчастная соня!

«Что за диво! – подумала вдова. – Неугомонная какая! Точно солнце взошла, и на тебе: смеётся. Будто и не верит, что могла не проснуться!»

Мариам поневоле подхватила этот лёгкий восторг. В конце концов, никто так не жаждет всего на свете, как человек, вернувшийся из страны теней.

Они даже спели вместе. И Клариче похвалила вдову за голос. А затем спела и сестра:

Дзани стоял в тени, смущённый, притихший, будто не в силах ещё прийти в себя до конца.

Он то и дело поглядывал на руки, которых коснулось пламя жизни. То были руки испанского принца, нежные, белые, холёные. Совсем не руки старика.

– Что вы там увидали, синьор? – шутила над ним Клариче. – Не иначе наново пролегла линия жизни у каждого из нас? Это даже мне видать, хоть я не гадалка. Так улыбнитесь хотя бы!

– Не смейтесь, синьора, – строго возразила вдова, – господин не отходил от вас весь день и всю ночь, пока вы спали. А вам и горя мало! Наверняка он совсем извёлся? Скажите же ей, господин!

Но Дзани молчал в крайнем замешательстве. То ли радость его была какой-то совершенно новой, то ли (помоги мне Аполлон найти нужное слово!) было тут что-то ещё…

Что чувствует поэт, обнаружив, что ему покорилась новая мысль, которая раньше неизменно ускользала с кончика пера? Что чувствует художник, когда сознаёт, что может писать совсем не так, как раньше? Удивление, счастье, страх от того, что почва ушла из-под ног? «Это весьма хорошо!» – вот и всё, что приходит в голову.

– Синьор, да как же ваша дочь пойдёт в мужской одежде? – укоризненно поглядывая на Дзани, спрашивала вдова. – Что ещё за блажь нашла? Если у неё одно баловство на уме, так я дам ей свой передник. Всё лучше! А то, не ровен час, она опять в битву ввяжется.

Клариче расхохоталась. А кавалер Домино пристыженно опустил лысую голову.

– Это лучшее, что я смог найти. Поймите, так мне спокойней. Кто же в здравом уме вызовет на бой такого задиру-храбреца?!

Конечно, Дзани умолчал, что одежду сестры он принёс из гостиницы «Золотое руно» под покровом ночи, резонно полагая, что днём там не ждут ни чертей, ни теней.

Клариче, впрочем, не могла не признать своих вещей и всё поняла. От её взгляда Дзани и сам улыбнулся до ушей.

– Так ведь уже, – вздохнула Мариам, вороша уголь в жаровне.

Но Клариче будто не слышала её. Она вскочила на ноги и почти что повелела:

– Знаете что, синьор? Пока солнце не поднялось ещё слишком высоко, давайте отправимся на Пьяцетту. Это же надо отметить!

– Что отметить? – испугался Дзани. – Где?

– Ну как же! – рассмеялась Клариче. – Моё избавление и вашу «обнову»! Где же ваша благодарность Мадонне и святому Марку? Что вы такой скучный, синьор? Если бы вам можно было позволить себе хоть глоток вина, то я бы раздобыла столетнюю бутылку из папского погреба! Ну разве вы не рады? Сегодня же справим вам именины!

– Да вы… Вы что?!

Дзани совсем сомлел. Его лицо, и так изрытое морщинами, казалось, вот-вот растрескается, как ветхий фарфор.

– Что за глупости ещё! – сказал он и отмахнулся. – Взбрело вам в голову! Ай, ну вас к чёрту! Пойдём.

После этого моя сестра вновь поклонилась вдове:

– Вас, мадонна, я не забуду, жаль, что пока не ведаю, смогу ли как следует отблагодарить.

Вдова хотела уже рассыпаться в поклонах беспокойной синьоре, чудом вырванной из беды. Но Клариче ей не дала.

Они простились слишком поспешно, скрывая растерянность и робость. Клариче втайне успела оставить четыре серебряных сольдо под подушкой. Жалкое серебро!

Ей хотелось бы дать больше, но кто знает, сколько ещё предстоит искать брата. А пока…

На сердце у моей сестры было неспокойно. Ещё один день потерян безвозвратно, и всё из-за раны, нанесённой подлецом!

Ранним утром город был прохладен, пуст и радостен, словно дом, готовый для новоселья. И бедные лачуги Гетто ничуть не уступали золотым дворцам.

– Ты только подумай, Дзани! – веселилась Клариче, пока они шли к церкви Спасителя. – Назло всем витиям, этим чернокнижникам, жадным до чужого огня… Что они знают о жизни? Тень безродная, уголь сухой!

Ничего… Вы добыли себе славные руки, синьор, живые, тёплые. Будет и остальное. И тогда-то я окрещу вас в солёной волне за островом Лидо!

Дзани уже не мог ни говорить, ни улыбаться. Счастье, слишком большое, чтобы его осмыслить, сделалось похожим на страх. Он шёл без маски, забыв напрочь про гнусную рожу господина Скьяри, которую носил по его произволу.

Вскоре Клариче и Тень вышли к набережной близ Реденторе.

Город, словно диковинный лебедь, плыл им навстречу в утренней дымке. От радости жить и дышать, от крепости солёного морского ветра хотелось немедленно распустить паруса и отправиться в путь по водам, прозрачным и чистым, как небо. Тем более что на волнах мерцали дворцы и соборы. И не было ни конца, ни начала земной красоте.

Однако надо было спешить. Солнце медленно поднималось над городом, а тени убывали.

Дзани торопливо надел маску и, согнувшись в поклоне, протянул руку моей сестре.

– Я ещё не бывал там вот так, – тихо признался он, – без господина.

Кавалер Домино закрыл глаза и представил прохладную галерею, где среди множества колонн гуляют нарядные дамы, пряча за веерами улыбки, где на площади дни и ночи напролёт играет музыка и пахнет подогретым вином.

Город на мгновение исчез и вновь возник перед моей сестрой и Тенью, но уже совсем иным.

Площадь была пуста и торжественна, словно зал или церковь перед мессой. Первые торговцы тащили на себе нехитрый скарб, дьякон спешил в собор Святого Марка, да голуби ворковали на мостовой, золотой от солнца.

Даже колокол, прозвонивший на часовой башне, не нарушил её покоя.

– О-о-о! – вздохнул Дзани и больше ничего не сказал.

Он молчал очень долго, так, что моей сестре затишье показалось тягостным.

– Вы ещё не думали, что станете делать, как выйдете из тени к людям? – задорно спросила Клариче. – Как будете прозываться? Об этом хорошо бы подумать заранее.

– Да мне как-то всё равно, – пролепетал он. – Кто спросит? Ну идёт себе долговязый старик.

– Подождите, нет. Не пойдёт! – возмутилась моя сестра. – Дза… Джиани, Джованни, Джанино, Джанбатиста…

– Да что вы издеваетесь, Клариче! – воскликнул кавалер Домино. – Какой ещё Джанино? Джанино Скуро? Джанино Из-ничего-то? Ха-ха!

Он даже не улыбнулся, только сощурился от удовольствия.

– Мне ничего из этого не подходит… Мне, мне не нравится! Ха-ха-ха-ха!

Они стояли в тени дворца дожей, укрывшись среди его частых колонн. Возможно, эта аркада, помнившая триумфы, богатые посольства и великих князей прошлого, такого бесстыжего смеха ещё не слыхала:

– Какой же я вам Джованни? Джованни – сопливый мальчишка, которого хорошо на побегушки посылать, но я-то старше вас! Ха-ха! Как вам не стыдно, Клариче? Синьор Скуро! На меньшее я не согласен!

– Будет вам врать! – с напускной строгостью сказала сестра. – Вы младше любого дитяти в приходской школе, а на вид старше моего отца! Вы обманщик, синьор Тень. Ах!!

Хлопая крыльями и беспокойно ворча, стая голубей разлетелась перед дворцом в разные стороны. Клариче отпрянула от колонны с таким испуганным и несчастным видом, что Дзани вмиг перестал смеяться. Он отошёл вглубь галереи вслед за моей сестрой.

И было от чего насторожиться.

К шёпоту воды, воркованию голубей добавился звук новый и тревожный: мерное постукиванье трости по камням мостовой. А за каждым таким ударом следовал тяжёлый и важный шаг.

– Дзани! – горячо зашептала Клариче. – О господи! Спрячьте меня, Дзани!

– Да куда же я вас спрячу? – пролепетал кавалер Домино, сам не на шутку испугавшись. – Вы и так в тени! Что случилось-то?

– Там, там… – произнесла Клариче, закрывая лицо, – там мой отец!

Стук, шаг, стук, шаг. Стук.

Дзани обернулся и понял, о чём она говорит. Вдоль бесчисленных арок дворца в лучах утреннего солнца медленно брёл человек. Длинная тень бежала впереди него; так перед могучим князем всюду шествует герольд.

– Какая у него тень! – восхитился кавалер Домино, позабыв на миг даже о Клариче. – Невероятно! Божественно! Всем теням Тень. Куда мне?! Эх! Потрясающе…

Вы посмотрите, Клариче! Идёт рядом с ним не как слуга, а как друг или родич! Никогда не видел столь благородной тени.

Но сестра видела другое. Наш отец, прямой и гордый, словно клинок, нынче совсем иссох и согнулся. Шаг его, прежде чеканный, походивший на скорую барабанную дробь, впервые напомнил ей унылое шарканье старика, неспособного разогнуть колени. Когда он стал таким? Давно ли? Когда отца покинули дети? Когда от меня, сына и брата, перестали приходить письма… или раньше?

Всё перевернулось у Клариче внутри. Нет, не может быть, так не бывает! Её отец – бесстрашный воин со строгим и гордым лицом и вечно смеющимися глазами. У него страшный шрам на всё лицо от кривой турецкой сабли, но нет во всей округе синьора щедрей и великодушней.

Это нечестно! Несправедливо то, что сделалось с ним.

Сестра сжала кулаки в напрасной бессильной ярости. Что поделаешь? Время всегда, как вор, стоит у нас на пороге. И мы не желаем его замечать.

Так в то утро Клариче увидела своего отца будто впервые. И непонятное тягостное чувство шевельнулось у неё в душе.

«Вот, значит, как! А ты старайся, борись. И всё равно чего-то не удержишь!»

Да что же это?!

– Дзани! – прошептала моя сестра, хватая за руку Тень. – Дзани, идём! Скорее, Дзани!

– Куда?! – растерялся кавалер Домино, всё ещё не в силах оторвать восхищённого взгляда от тени старого Фортеска.

– За ним, за моим отцом! – взмолилась Клариче, забыв обо всём на свете. – Боже мой! Что привело его в Венецию?!