Наконец старик взглянул на мою сестру бесцветными, вечно плачущими глазами и шмыгнул носом.

– А потом началась эта дурацкая игра. От сердца у меня отлегло, когда вы победили. Но потом… Не знаю, что было в кубке, но точно ничего хорошего. Ах, слава богу, и тут вы упредили меня, сделав как нельзя лучше!

Дзани через силу улыбнулся:

– К вам было нелегко пробраться сквозь толпу, но я всё же пролез незаметно. Тень я, тень и есть. Худо только, что ведьма меня признала, ну точнее, не меня, а господский плащ.

Кавалер Домино похлопал себя по плечу и горько сознался:

– А ведь я был уверен, что мы убежим, даже если ни единой тени, чтоб укрыться, не будет! Но не вышло. Ах!

Дзани схватился за голову:

– Зеркальный зал… А меня уже мутило от света. И тут Скьяри встал перед вами, вызвал на бой. И вдруг вы, нет, не могу… качнулись, будто сломанный стебель. Не успел! И все, что я мог, это встать между вами, обнажив шпагу.

– Ну-ка, брось! – закричал мне хозяин.

– Брось! – повторил я.

И тут…

Дзани взволнованно заходил по комнате.

– Случилась страшная вещь: я повелел, а господин выронил шпагу! Я испугался больше его, Клариче. Но по другой причине. Вы падали.

Я подхватил вас, и на короткий миг у нас обоих появилась тень одна на двоих. И я канул в прохладную темень, словно камень, увлекая вас за собой.

Скьяри остался ни с чем, а я с вами на руках, не понимая, что делать. Потому что я, я…

Дзани отвернулся и задрожал всем телом.

– Я и не знал, что люди гаснут так быстро, – вымолвил он.

Ненадолго воцарилась тишина. Когда кавалер Домино заговорил снова, голос его показался Клариче надтреснутым и тихим, словно и впрямь говорил старик.

– Всё, что пришло мне в голову, всё, что я мог сделать, это просить… как вы просили за меня чародея, Клариче! Никого из людей я не знал. Выбирать не мог. Потому я забарабанил в дверь вдовьей каморки, над которой жил долгое время.

– Умоляю, синьора, откройте!

И мне открыли. Вдова страшно испугалась, я видел это на её лице, и понял, что всё погибло.

– Сжальтесь, синьора, у меня больше никого нет. Никого!

Дзани обхватил голову, похожую на жёлудь.

– Нет, – прошептал он, – я не помню, что говорил тогда. Мариам нас впустила. Боюсь, дальше от меня не было никакой пользы. Кровь всё текла и текла. Никак не удавалось остановить её. Смутно я вспомнил, как очень давно господин Скьяри похвалялся, что купил у араба снадобье, дарующее победу с первого удара. Но я был тогда безвольной тенью, откуда мне было знать, для чего этой дрянью смазывал он клинок.

Кавалер Домино запнулся, пытаясь перевести дух.

– И тут я спохватился, что и во мне есть пламя жизни, как в Карбоне, слуге чародея – кусок заворожённого угля. Так чем не обмен?!

– Дзани! – воскликнула Клариче.

Старик обернулся:

– Да! Я сказал Мариам, что схожу за доктором, а сам бросился к Исмаилу.

– А, пришёл, значит, – прошипел чародей, будто совсем не удивившись, – уж не торговаться ли?

– Хочу ответить за чужую поруку! – заявил я. – Так как погубил вашего слугу. Не дадите ли вы живого угля в обмен на мою искру? Только сейчас, немедленно!

Исмаил опешил, ничего не мог сказать, только смотрел на меня.

– Ну же! – не выдержал я. – Вам часом не нужна вторая тень? Слуга, что не знает собственной воли? Я такой! Соглашайтесь быстрее, пока вы молчите, она…

– Угаснет? – грустно сказал Исмаил. – Знаю. Ты, как и твой хозяин, хочешь купить то, что купить невозможно. Эх, люди… Да знаешь ли ты, что никто не в силах наново возжечь раз потухшее? К чему мне твой огонь? Ты и с ним всё равно что уголь, не дающий тепла и света. Иное дело те, в коих пламя зажжено от пламени, и свет горит от рассвета! Законные дети, званные в мир на брань и на пир. А ты что? Эх…

Мне показалось, что Исмаил отмахнулся от меня, и я готов был уже его растерзать, но вдруг он подал мне уголь.

– Возьми, старик, – произнёс чародей, – он потух, но коли хоть одну искру вырвешь из него, твоя возьмёт! Ей хватит…

Не помня себя, я нырнул в темноту и устремился обратно. Едва не наскочил на Мариам, которая вскрикнула:

– Я не заметила, как вы вошли, синьор!

Ничего не говоря, я положил уголь на жаровню, но среди других углей он даже не тлел, оставаясь ледяным. Совсем как ваша рука, Клариче! В ожесточении я ударил по жаровне железным прутом. Посыпались искры, и вдова взвизгнула:

– Что вы творите?!

Уголь чародея был чернее самой ночи. Я вытащил его из жаровни и, не чуя боли, сжал в руках.

Я склонился над вами, сложил руки в бесполезной мольбе. Вы были бледны, как полотно, как лунный свет. И тут я понял, о чём говорил чародей. Вы дитя дневное, любимое, лелеянное, разве можно выкупить вас головой безродной твари? Нельзя. За целый мир нельзя!

Я раздавил уголь. На мгновение (или, быть может, это видел только я?) грянул свет. От боли я вскрикнул, разжал ладони. Они были пусты.

И хоть вдова бросилась ко мне, я не шелохнулся.

– Да вы что как дитя малое? – закричала на меня Мариам. – Что вы делаете? Где доктор, она же, она вся горит!

– Ей холодно, – тихо сказал я, – она не может согреться.

А вы уже спали. И едва мы поняли это, как не о чем стало спорить.

Только тогда Клариче заметила: кавалер Домино всё ещё носит её перчатки. Она вскочила на ноги.

– Дзани! Покажите свои ладони, Дзани! – произнесла в страшном волнении моя сестра. Ещё жива была память о клинке, оставившем рану на руке Тени.

– Э-э-э, нет, не покажу! – промямлил он и попятился. Будто бы очень смутился.

Странная мысль закралась в голову Клариче: неужели таковы все незаметные ничтожные вещи? Вроде и чернее сажи, а коснись, и… брызнет свет.

– Послушайте! – ласково сказала она. – Дзани! Что бы ни говорили о вас, вы – человек! Ведь рождаются у нежных матерей и такие, как Скьяри, и много хуже. Почто тогда вам отказано в благородстве? Много понимает этот колдун с его углём, коли перед собой не различит ни человека, ни тени?

А эта Грация? Да какая же она грация? Ведьма, змея сарацинская! У неё самой сроду не было неразменного блага. Эта синьора просила меня тень для неё достать…

Да разве они понимают, что…

У Клариче перехватило дыхание. Только не слёзы. Не надо. К счастью, Дзани ничего не заметил.

– Как это, тень достать? – опешил он, и все его морщины пришли в движение. Любопытство и растерянность читались на его лице так же явно, как у ребёнка.

Клариче вкратце пересказала свой разговор с госпожой Грацией, не забывая величать синьору ведьмой, бесовкой и другими славными титулами.

Дзани заохал и заходил по комнате:

– Так, значит, это возможно?! И даже если прав Исмаил, что нет на свете тени от Тени, это не значит, что её не может быть…

– Дзани, – испугалась не на шутку Клариче, – подумайте, ведь эта мерзавка за свою прихоть готова бросить других в огонь. Она и с тенью мерзость, и без неё. Разницы нет! И если для того, чтоб человека посчитали истинным, ему надо непременно войти в пламя, то ничего человеческого я тут не вижу. Вы и так…

Но Дзани ничего не ответил. Он смотрел, как медленно светлеет небо над чешуйчатыми крышами Гетто. Занималась заря.

– Да не молчите вы! – вспылила в конце концов Клариче, позабыв обо всём на свете. – Дзани! Скажите что-нибудь! И… и покажите вашу ладонь!

Моя сестра подбежала к нему и схватила за руку. Дзани охнул и отступил в сторону от окна. Перчатка соскользнула. Клариче выронила её.

Солнечный луч лёг между ними. И сестра увидела, как свет нового дня упал на длинную белую ладонь кавалера Домино.

Дзани даже вздохнуть боялся. Моя сестра взяла его за руку. И улыбнулась.