Клариче изумилась. Дзани отвернулся от неё, плечи его поникли. Странная мысль мелькнула у неё в голове: а могут ли Тени плакать? Вроде бы Дзани говорил, что нет. Но это не означает, что не хотят.

– Дзани! – горячо зашептала Клариче, и голос её зазвучал скрипичной струной. – Ну не молчите так, Дзани, посмотрите, ведь я жива, ведь всё хорошо…

Дзани замотал головой и зажал рукой рот, будто и впрямь не хотел расплакаться, но вряд ли тут было дело в привычке, что заставляет теней подражать людям.

– Да, я виновата перед вами, – в отчаянии произнесла Клариче. – И я раскаиваюсь! Только скажите что-нибудь, Дзани… Да посмотрите же на меня!

Дзани стоял теперь у самого окна, и сестра видела, как он сгорбился, а лысая голова, похожая на жёлудь, поникла.

– Я не могу так, – прошелестел голос Тени, – простите меня, Клариче. Мне бы уйти, исчезнуть вовсе… На беду я встретил вас, хотя ничего лучше со мной не было.

Клариче так и застыла от ужаса.

– Я не чаял такого счастья, – продолжал кавалер Домино, – хотя нет, всё-таки мечтал. Эх, какой красавчик, сам себе господин и всем господам товарищ. Ха! Идиот!

Горько усмехнувшись, Дзани поджал сухие губы.

– А оно вон каким оказалось! Счастье. Лучше бы я вовеки оставался тенью без ничего, без жизни собственной! Когда ты никто, за тебя никто голову не положит, правда, Клариче?

С этими словами Дзани посмотрел на неё. В его словах не было упрёка, только тоска, но такая, что сестра не нашла, что возразить.

– А я не просил тогда, – прошептал он в ожесточении, – не думал даже! Разве у человека не одна голова? К чему же всякий раз отдавать её на откуп? Ну я-то не человек, тем более не благородный, откуда мне знать, как и кому собой распорядиться?! У меня и головы-то сроду не было. Но вы…

В голосе Дзани зазвучала бессильная злость.

– На что вы пошли размениваться? На слово, данное негодяям? И за это слово себя отдаёте в полон? Ну ладно, ладно, я – Тень, у меня нет и не может быть чести, но что хорошего в том, чтобы услужить подлецу? Чтобы за теми, кто совести не имеет, следовать, точно… я?

Нет, не понимаю, Клариче! Чтоб живой человек стал добровольно тенью… Много ли чести в том?

Дзани с трудом перевёл дух. Руки его дрожали.

– Был бы я человеком, – прошептал он, – то не пустил бы вас, видит Бог, но я промолчал. А ведь никто, кроме, никто, как вы…

Дзани замолчал, не в силах справиться с собой. Но после некоторых колебаний вымолвил наконец:

– Разве вы вольны сложить голову, которой поручились за другого? Нет, я не позволю это вам! Если бы вы знали, Клариче, что вы, у меня, кроме вас…

Кавалер Домино зажал рот рукой и отвернулся.

– Простите меня, Клариче! – еле вымолвил он. – Я думал, после того, как вы вступились за меня, я наново заживу, да только ничего не вышло. Я бы хотел вернуть вам ваш перстень, но, видно, не судьба.

– Дзани! – взмолилась Клариче, сбрасывая покрывало. – Дзани, о чём вы таком говорите? Побойтесь Бога, Дзани! Разве вы не избавили меня? Разве в том, что я поплатилась за собственную глупость, вы виноваты?

– А если бы я был человеком, – тихо произнёс кавалер Домино и посмотрел на Клариче, – вы бы послушали меня?

Моей сестре было что возразить на это. В самом деле, обязательно ли быть человеком, чтобы говорить правду? Ведь каждый день говорят с людьми и родники, и рощи, звёзды и всякое создание Божье, в котором лукавства нет. Разве не правду сказали ей тогда медные птицы во дворце синьоры Грации? Разве не правду сказала ослица пророку, когда застыла на дороге и закричала: «Стой!»

Но только человек способен правду отвергнуть.

Ничего такого Клариче не произнесла. Сердце подсказало ей, что дело тут не только в этом.

Она села на кровати. К её удивлению, рана не отзывалась болью во всём теле.

И сестра кротко сказала:

– А чем же вы не человек? Тем, что у вас нет горшка с углём вместо башки, как у чародейской куклы? Знаете что? Я больше не понимаю, кто же человек на самом деле, а кто – нет. Скажите мне, Дзани? Я обещаю, что впредь вас буду слушать! Нет никакой чести в том, чтоб зваться людьми; по крайней мере, пока средь людей разводятся скьяри. И пока я не отличаю одних от других, не оставляйте меня. Прошу… Дзани!

Старик задрожал, замотал головой и повернулся спиной к моей сестре.

– Не-е-ет! – протянул он и махнул рукой. – Не надо, Клариче! Не надо так говорить. Вы не понимаете, вы не знаете ничего… Тот, кто… Тот, в ком пламя жизни горит от рассвета…

– Так объясните мне, Дзани! – ласково сказала сестра.

Повисло молчание. Только сквозняк иной раз бродил среди белоснежных простыней, висящих на верёвке.

– Хорошо! – тихо сказал кавалер Домино и глубоко вздохнул. – Слушайте…

Дзани повернулся и прислонился спиной к стене. Клариче увидела, что в руках он всё ещё сжимает цепко, словно птица, большую маску с хищным клювом, будто раздумывая, стоит ли её надеть и пропасть без вести в городе, полном всяких личин.

– Когда вы ушли, я был сам не свой, – начал кавалер Домино, виновато опустив голову, – я и слов подобрать не мог, такой меня обуял ужас. Шутка ли, та особа, что вертит моим хозяином, как хочет, и вас желает полонить! Только иначе. И я увязался за вами. Украдкой, конечно; я, дурак, ещё и боялся, что вы меня прогоните, а надо было за руки вас хватать! Да если б я знал…

Но тогда думал, что говорить уж поздно, раз я вам не ровня. В общем, проводил вас до церкви Марии Избавительницы, где поджидала обещанная лодка. Опять же, надо было кричать вам, но я только стоял в полнейшей растерянности, не зная, что делать. Вторым ведь в лодку не сядешь. Приближалась ночь. Я мог пойти куда угодно, как всякий смертный, или очутиться в любой части города. Если б знать, куда вас повезут! И на что я только надеялся?

Но тут меня осенило. Где дама, там и поклонник, а значит… Только бы не опоздать! Укрывшись в тени, я представил дом своего господина на набережной. И Небо сжалилось надо мной! Оказавшись возле дома, где прежде томился, я увидал великолепную лодку, точь-в-точь похожую на ту, что ожидала вас.

Дзани посмотрел на Клариче, через силу улыбнулся и, кажется, покраснел.

– Выбора у меня не оставалось; я выпрямился, ухарски откинул плащ и сел в лодку, что не за мной приплыла. Гребец, тоже в маске, только охнул:

– Кто вы такой?

– Лодовико Скьяри, – холодно ответил я, – не стой столбом, болван ты эдакий! Я тороплюсь!

Тень так славно передразнила своего хозяина, что Клариче еле удержалась от смеха, дабы не будить уставшую вдову.

Но всё-таки сестра ехидно заметила:

– Так вот почему Скьяри сегодня весь вечер был не в духе! Не иначе как пришлось в гнилой лохани плыть через Гранд-канал?

– Ага! – весело откликнулся Дзани и тут же помрачнел. – Но что с того? Я-то не знал, куда везёт меня этот чёртов лодочник! А если бы даже и знал? А-а-а, неважно!

Дзани вновь отвернулся, глядя в окно.

– Самое главное, – еле вымолвил он, – это был тот самый дом. Где я вышел на свет. Всё было несколько иначе, чем тогда, но всё же я узнал его, Клариче.

И как только лакеи распахнули передо мной дверь зеркального зала, полного света, я так и обмер. Со всех сторон смотрело на меня какое-то нелепое существо в цветастом наряде с носом, похожим на кабачок.

И ещё называюсь господином Скьяри! Тут всякая малость меня изобличит, а без маски так совсем…

Дзани развёл руками:

– Одна надежда была на то, что загулявший маскарадный костюм хозяина будет признан за целого человека. Так и вышло.

Он медленно отошёл от окна и приблизился к моей сестре:

– Вы, наверное, думаете, – смущённо сказал Дзани, – что мне очень весело, если по ошибке меня принимают за господина? Нет. Ведь я один знаю, кто я такой на самом деле. Судя по тому, как склонились передо мной ряженые арапы, они уже видели и моего хозяина, и вот этот плащ.

Но я совершенно растерялся. Когда я впервые очутился в том доме, то не мог даже осмотреться толком. А в тот миг я стоял, точно громом поражённый; за всю короткую жизнь я не видел ничего подобного, Клариче! Я снова почувствовал себя тенью, какой-то дурацкой чёрной кляксой, которой не место среди всего этого блеска.

Дзани вдруг заволновался, заходил по комнате, то исчезая, то появляясь среди развешанного белья.

– Нет, я ничего не хочу сказать дурного о людях. Мне же не надо ни есть, ни пить, тем более до серебра и золота дела нет. Но мне стало очень страшно. Здесь привыкли творить всё что угодно. А я знаю, каково это.

Но мешкать было нельзя. Передо мной распахнули дверь, и я вошёл, а потом ещё одну и ещё… Будто надо было завести меня поглубже. Нет, скажу не так. Теперь я знаю, каково рыбе, выброшенной на берег. Ведь хуже всего было то… Вы ведь тоже заметили, Клариче?

Дзани остановился и посмотрел на мою сестру очень серьёзно.

– Заметили… Но было поздно. В общем, ни деревце, ни ваза, ни статуя, ни даже резной завиток – ни одна вещь в этом доме тени не давала.

Сперва я дивился: как же так? Иной раз хочешь коснуться персика на картине: такой он живой, важный, весомый. Эх, мог бы съесть – откусил бы! А тут и коснуться можешь, но всё ненастоящее. Вроде меня.

Дзани вздохнул:

– А как тут иначе скажешь, Клариче? Сам не знаю только, откуда посреди этого миража взяться свету, что оживил меня? Такое чувство было, что каждая статуя и гардина знают, кто я такой. Возьмись за дверную ручку, и она завопит, что я самозванец. Тень. Укрыться мне было негде. И нельзя.

Пока я не очутился в комнате с птицами. О, как там было прохладно и покойно! Даже дышать стало легче. Но тут я услышал шаги…

Голос кавалера сорвался, он тряхнул головой, силясь прогнать тяжкое наваждение, и заговорил снова:

– Шаги хозяина, господина Скьяри! Я так испугался, что тело едва не отказалось повиноваться мне. А оно могло, оно ещё помнило прежние повадки. Зажмурив глаза, я притаился в углу в полумраке, молясь всем угодникам и святым, чтобы Скьяри прошёл мимо. Так и вышло.

Мой юный хозяин вошёл в комнату, бранясь, как последний неаполитанский матрос.

– Негодная деревенщина! Жалкий молокосос! Его юность, видите ли, поярче моей! Да если бы… да вот бы я… Ну да я верну своё!

Так он прошествовал мимо меня, а я…

Дзани несколько смутился, но глаза его были ясны и серьёзны:

– Я последовал за ним. Не подумайте, не по привычке! Но только я понял, что он говорит о вас и…

Кавалер Домино глубоко вздохнул:

– Ни о чём другом думать не мог. «Скорее, скорее, лишь бы не упустить».

В огромном зале, полном ряженых, меня легко могли не заметить. Там были и Дамы бубён, и Бобовые Короли, и халифы на час, и шуты, и монахи. Словом, маски всех родов и сословий.

Я уж и рад был, что вас нигде не видно, Клариче. Но вот, добравшись до двери, за которой скрылся мой хозяин, я услышал, как он оскорбляет вас. Всего лишь, а я боялся иного и уже положил руку на шпагу. Но тут вышли вы, не заметив меня. Лицо ваше было печальным, но страха не выражало. Промедлив одну ужасную минуту, я вошёл, надеясь встретиться с чёртовым Скьяри. Думал, что ничего храбрее не сделаю за всю свою жизнь! А ведь я готов был, Клариче.

Дзани отвернулся:

– Только всё напрасно. Господина Скьяри не было в комнате. А я хотел биться с ним, я – старая развалина. Но вместо этого услыхал его голос, тихий, жалобный, плачущий. И припал к следующей двери, откуда донеслось:

– О, мадонна, как можно? Чем же его молодость ярче моей? Чем правдивей? Ха! Она же досталась ему даром, а я…

Скьяри даже не плакал, а выл.

– Всем даруется даром, – тихо произнёс женский голос, ледяной и высокий, – таково пламя жизни; лишь раз его можно зажечь и раз потушить. Вы не знали об этом? Разве может быть у человека вторая юность?

Послышался тихий смешок.

– О, мадонна, сжальтесь надо мной! – продолжал несчастный хозяин. – Я освободился от тени, от всего, что связывало Скьяри со мной, и теперь безобразный старик глумится над моим именем, как хочет. Да разве я виноват, что пустой призрак похитил у меня искру, на какую и права не имел!

«Вот оно, – подумал я, – прав был чародей. И во мне есть пламя жизни!»

– А как бы иначе он доносил бремя, согнувшее вас дугой? – неистово рассмеялась дама. – Или вы не знаете, чего хотите, господин Скьяри? И внутри, и снаружи быть одной масти? Так ведь никто вам не вернёт пламя, которое растрачено.

– О, прекрасная! – застонал Скьяри. – Неужели только потому, что во мне почти не осталось огня, вы от меня отвернётесь? Да ведь и то, что есть, я готов вам отдать без остатка. Я готов служить вам аки пёс…

Сказав такое, мой хозяин и впрямь заскулил. А я обомлел.

– И что же вы можете дать мне? Что есть такого у вас, чего у меня бы не было?

Едкое презрение говорило в голосе дамы.

– Всё!!! – возопил мой хозяин. – Всё, чего ни потребуете! Сжальтесь надо мной, мадонна! Можно ли пить вино и не веселиться, а только чуять, как тяжелеет голова? А глядя на расхваленную красавицу, улыбаться и шляпу снимать, даром что передо мной гусыня? Ужели на всём белом свете не осталось уже ничего, кроме постылой скуки? Как я устал! Устал притворяться. Но что, если кто-то поймёт, что я… я… О, прекрасная, разве может быть человек сродни горшку, из которого выплеснули суп?

Дама вновь захохотала, да столь неудержимо и некстати, что я подумал даже: «Не сошла ли она с ума?»

– Я верю вам, – ласково ответила женщина. – И знаю, друг мой, как вам нелегко. Быть может, взамен беглой неблагородной твари стоит попросить у юноши его доблестную тень?

Тут Скьяри закричал:

– Вы снова смеётесь надо мной, мадонна! Да разве он отдаст?

– А почему бы и нет, – пропела дама, – вы же отдали свою? Я сама слышала, как юноша сказал, что не стоит печалиться о таком пустяке. Нет, вряд ли она ему дороже славного коня, победы в поединке или глотка весёлого вина. Он же ещё не прожил жизнь и не успел насытиться.

Вы же прожили, и вот… сияете, словно начищенный грошик. Так почему бы вам не носить славную тень храбреца Алонзо?

У меня внутри всё похолодело, Клариче. Это у Тени тени быть не может, а если у человека нет… В чём же тогда разница? При одной этой мысли мне стало дурно. Не дай бог вы станете такой же, как я! Наверное, я попятился, задел какую-то вазу и выдал себя.

– Кто здесь? – прошипел за дверью бывший хозяин.

– Здесь! – охнул я и зажал себе рот. По дурацкой привычке я не смог сдержаться. И бросился наутёк.

Только бы найти вас в чёртовом бальном зале! Но кругом только маски. И вдруг смех! Как потеплело у меня на душе.

Я едва не закричал вам: «Клариче!»

Но тут увидел господина Скьяри рядом с вами и понял… Что пощады не будет, если только недруги поймут, что мы пощадили друг друга.

Дзани робко замолчал. Клариче тоже молчала. Оба думали о том сокровенном своём, что покуда не знало слов.